- Дам сестерций, чтобы узнать твои мысли…

Катон оглянулся и увидел, что Аполлоний поравнялся на своей лошади рядом с ним. Было заманчиво довериться агенту и разделить свою ношу, но Катон давно взял за правило не показывать своим подчиненным никаких слабостей. Он все еще горел от стыда из-за того, что два года назад потерял сознание, превратившись в темный колодец истощения, страха и ненависти к себе. Макрон был там, чтобы оградить его от других, пока он выздоравливал. Но Макрон теперь ушел, и Катон не доверял Аполлонию. Возможность того, что агент обнаружит его слабость и предоставит информацию для использования против него в будущем, нервировала.

Катон откашлялся. - Я тут прикинул… Сардинские кабаны крупнее, чем я думал ранее.

Лоб Аполлония нахмурился, и он помолчал, прежде чем кивнуть. - Я полагаю, что да. Есть что-нибудь еще у тебя на уме?

- Нет, - Катон стукнул пятками по бокам своей лошади и, прикрикнув, ускорил ее шаг. - Центурион Плацин! Давай ускоряться!

Когда они вошли вглубь леса, Катон приказал конному отряду провести разведку перед основной колонной. Пехота сомкнулась, а небольшой обоз из десяти повозок с пайками, палатками и тяжелым снаряжением охранялся целой центурией ауксиллариев, при этом на каждую повозку приходилось по одному контуберниуму. Четыре баллисты, установленные на башнях форта, были разобраны для транспортировки вместе с небольшим онагром. Они составляли все метательные механизмы, доступные Катону, но они больше могли быть полезными в поле и мало годились для ведения полноценной осады.

Они остановились на ночь на бесплодной вершине холма примерно в тринадцати километрах от каструма, вырыли традиционный ров и построили вал, прежде чем обосноваться за оборонительными линиями. Тонкий полумесяц слабо освещал часовых, которые смотрели на темный пейзаж, наблюдая и прислушиваясь к любым признакам присутствия врага. Но ничего не было слышно, кроме пронзительного крика ночных птиц и случайного потрескивания веток и шороха кустов, когда звери пробирались через лес.

В командирской палатке он разделил с Аполлонием простую трапезу из тушеного мяса и хлеба при свете пары масляных ламп.

- Как дела у нашего проводника? - спросил Катон.

- Ему очень больно, но он будет жить. Во всяком случае, достаточно долго для наших нужд.

- Где он теперь?

- Я приковал его цепью к повозке снаружи штаба.

- Под охраной?

Аполлоний кивнул. - Не то чтобы он попытается сбежать. Даже если бы его руки были в форме, позволяющей освободить стопорный штифт, он никуда не уйдет на том, что осталось от его ног.