– Держитесь ближе друг к другу! – крикнул кто-то.

– Сомкнуть щиты!

– С нами Бог! – воскликнул Беокка.

– Вперед!

Еще два шаркающих шага вперед – и снова остановка.

– Грязные ублюдки! – пробормотал Стеапа. – Господи, помоги мне! Вот ублюдки!

– Быстро! – закричал Осрик. – Быстро! Вперед – и убейте их! Вперед и убейте! Вперед! Вперед! Вперед!

И тут люди из Вилтунскира испустили оглушительный воинственный клич – не только затем, чтобы испугать врага, но и для того, чтобы подбодрить себя, – и внезапно, спустя столько времени, клин быстро двинулся вперед. Люди громко вопили, ряды датчан ощетинились копьями, и наши копья полетели в ответ. А потом раздался грохот, настоящий гром войны, когда клин встретился со скьялдборгом.

Столкновение сотрясло все наши ряды, так что даже мой отряд, который еще не столкнулся с врагом, пошатнулся. Я услышал первые вопли, резкий металлический звук клинков, стук металла, ударяющего о дерево щитов, натужные голоса, а потом увидел, что датчане появляются из-за зеленых укреплений: целый поток врагов ринулся на нас, намереваясь разбить наш фланг и смять наше наступление, но именно поэтому Альфред и поместил слева войска Осрика.

– Щиты! – взревел Леофрик.

Я вскинул щит, коснувшись им щитов Стеапы и Пирлига, потом пригнулся, готовый встретить атаку. Голова опущена, туловище прикрыто щитом, ноги расставлены, Осиное Жало наготове.

Перед нами и справа от нас уже сражались люди Осрика, и я чуял запах крови и дерьма – то были запахи битвы. А потом я забыл про сражающиеся войска Осрика, потому что дождь хлестал мне в лицо, а датчане приближались уже бегом, не соблюдая строя, собираясь одержать победу в одном-единственном яростном порыве. Их были сотни, и наши копейщики метнули копья.

– Давайте! – закричал я – и мы сделали один шаг вперед, навстречу нападавшим.

Моя левая рука врезалась в грудь, когда меня ударил датчанин – щитом в щит. Он рубанул топором, я исхитрился и ткнул Осиным Жалом ему в бок, и его щит врезался в щит Эадрика у меня над головой. Я повернул Осиное Жало, вытащил и пырнул снова. Я чувствовал кислое дыхание датчанина, который перед битвой наверняка хлебнул эля; его лицо искажала гримаса боли. Он дернул свой топор и высвободил его. Я пырнул снова и вывернул «сакс», погрузив его не то в кольчугу, не то в кость – я сам не знал, куда именно.

– Твоя мать – поросячье дерьмо! – выкрикнул я в лицо датчанину, и тот, завопив от ярости, попытался опустить топор на мой шлем, но я пригнулся, а Эадрик прикрыл меня щитом.

Теперь клинок Осиного Жала был красным и липким от крови, и я рванул его вверх.