Стеапа что-то бессвязно вопил, рубя мечом направо и налево, и датчане избегали его.

Мой враг споткнулся, упал на колени, я ударил его умбоном щита, сломав нос и выбив зубы, потом ткнул Осиным Жалом в окровавленный рот.

Другой датчанин немедленно занял его место, но Пирлиг мигом погрузил свое кабанье копье в живот этого нового противника.

– Щиты! – закричал я, и Стеапа с Пирлигом машинально выстроили свои щиты в одну линию с моим.

Я понятия не имел, что происходит в других местах на вершине холма, сознавая только, что творится в пределах досягаемости Осиного Жала.

– Назад на шаг! Отступите на шаг! – выкрикнул Пирлиг, и мы послушались, так что датчане, занявшие места раненых и убитых, переступили через тела своих павших товарищей. Тогда мы шагнули вперед, чтобы столкнуться с ними до того, как они успеют восстановить равновесие.

Так и ведется битва. Это путь воина, а мы, королевская гвардия, были самыми лучшими воинами Альфреда. Датчане неистово ринулись на нас, не потрудившись сомкнуть щиты, – они верили, что сметут нас в яростном порыве. А еще их соблазняли вид знамен Альфреда и сознание того, что, когда оба знамени падут, битва, считай, будет все равно что выиграна; но их атака разбилась о наши щиты, как океанская волна разбивается об утес, рассыпаясь в мелкие брызги.

Атака эта оставила трупы на дерне и кровь на траве, и датчане наконец построились в настоящий клин и стали наступать строем.

Я услышал, как сомкнулись щиты врага, увидел над их закругленными краями дикие глаза датчан, а также свирепые выражения их лиц. Потом враги закричали и двинулись вперед, чтобы нас убить.

– Давайте! – крикнул я, и мы ринулись, им навстречу.

Клин врезался в клин.

Эадрик, стоявший у меня за спиной, толкал меня вперед, и теперь искусство боя заключалось в том, чтобы левой рукой удержать щит, оставив между ним и собой свободное пространство, а потом пырнуть из-под щита Осиным Жалом. Эадрик мог сражаться мечом из-за моего плеча. Справа от меня оставалось пустое место, потому что Стеапа был левшой и удерживал щит в правой руке так, чтобы оставить своему длинному мечу пространство для удара.

Этот промежуток, не превышающий ширину ступни, являлся своего рода приглашением для датчан, но они боялись Стеапу, и никто не попытался ринуться в это маленькое свободное пространство. Один только рост Стеапы выделял его из толпы, а уж каким страшным было его туго обтянутое кожей, смахивающее на голый череп лицо. Он ревел, как бык, которого кастрируют, издавая одновременно визгливый и воинственный боевой клич, словно бы приглашая датчан навстречу их собственной гибели. Разумеется, они не торопились воспользоваться этим его приглашением. Датчане поняли, насколько опасны Пирлиг, Стеапа и я, и стали осторожны.