Верика пристально посмотрел на собеседника, вмиг утратив всю напускную веселость.

– Да, некоторые из моих подданных полагают, что наше племя прислонилось не к тем, к кому надо бы.

– Некоторые? Их много?

– Достаточно, чтобы это меня беспокоило.

– То, что беспокоит тебя, царь, беспокоит и Рим.

– О, я ничуть в том не сомневаюсь.

– Ты знаешь этих людей?

– Кое-кого, – признал Верика. – Но таких мало. Кого-то подозреваю. Их больше. Что касается остальных, можно только гадать.

– Тогда, царь, почему бы тебе не позаботиться о своих недругах?

– Позаботиться? Что означает эта речевая фигура, трибун? Говори прямо, что ты имеешь в виду. Мы ведь не трусы, чтобы прятаться за словами. Нам следует называть вещи своими именами, дабы избежать недопонимания и взаимных упреков. Ты советуешь убивать тех, кто мне неугоден?

– Ради собственной безопасности и в назидание остальным, – кивнул Квинтилл.

– Полагаю, славный центурион Макрон уже доложил тебе, что я недавно попробовал применить эту меру. Вышло не очень удачно.

– Может быть, потому, царь, что ты избавился от недостаточного количества врагов?

– А может быть, потому, что избавился от слишком многих? Может быть, мне вообще не стоило от них избавляться? Так считает Кадминий, хотя и не решается заявить о том вслух.

Начальник царской стражи, молчаливо сидевший поодаль, опустил глаза. Квинтилл, словно этого не заметив, подался к царю:

– Это выглядело бы слабостью, царь, а значит, могло бы придать смелости тем, кто втайне мечтает о твоем устранении. В конечном счете терпимость всегда оборачивается слабостью. А слабость ведет к поражению.

– Похоже, римлянин, для тебя все просто, – покачал головой Верика. – Есть только черное или белое, без каких-то оттенков. Одно решение для любых обстоятельств: править железной рукой.

– Это работает, царь. Везде работает и сработает здесь. На нас и на наше дальнейшее совместное процветание.

– На нас? Сколько тебе лет, трибун?

– Двадцать четыре года, царь. Почти. Исполнится через месяц.