— Не спишь? — зловещим голосом вдруг спрашивала она в полной тишине и темноте, — ну-ну…

Стоящая в комнате банка, полная к утру мочи могла быть не вынесена целый день или даже опрокинута. Однажды ему приснился сон, что комната полна огромных пауков — в свете, попадающем на стены и потолок через окно от фар проезжающих машин, они, огромные, ползли и шевелились, и сон был настолько реален, что мальчик не заснул до утра, а потом не мог спать несколько дней, принося в школьном дневнике двойки, вызывая приступы ярости…

Когда мать, проклиная всё на свете из-за необходимости теперь рано вставать, доводила его до школы и отпускала его руку, он чувствовал радость свободы и безопасности. Пробабка Мария тем временем быстро сдавала жизненные позиции, теряла силы и волю. Она удерживала до поры до времени внучку, но с какого-то времени на улицу почти перестала выходить, продукты приносили её подружки и молочница, каждый день стоявшая с молочными продуктами и яйцами в другом подъезде их дома, где жил старый сталинский нарком торговли, член ЦК и председатель Верховного совета Микоян и его семья. В туалет Мария Ивановна ходила уже часто по стеночке, опираясь, то на резной буфет, то сундук, закрытый ковром, то на лакированное чёрное фортепиано «Красный октябрь». Сначала мать — красивая, с отличной фигурой и длинными роскошными волосами молодая женщина, полная сил, только просто обзывала её, потом стала мазать фекалиями её вещи, намекая на её безумие, угрожая сдать в сумасшедший дом, потом стала толкать в коридоре, потом окатила её кипятком, когда встретила сопротивление старухи, потом как-то порезала ей весьма тупым ножом фаланги пальцев на левой руке. Со своей матерью Лилией — бабкой Дениса, мать тоже дралась пару раз, в очень редкие поселения её квартиры на Смоленской площади напротив МИДа, и слова там произносились безумные тоже. Бабка как раз разводилась с дедом, и они делили квартиру, машину и дачу. Деду было тогда шестьдесят. Всё эти вспышки насилия и ненависти возникали не каждый день и провоцировались совсем в разных ситуациях, причём на людях хитрый истязатель демонстрировал полную любовь и заботу. Все эти странные кульбиты и чудеса домашней жизни, ещё ожидающиеся разгадок, заставили Дениса напрягать всё своё внимание, чтобы научится тонко чувствовать и предугадывать, как бы читать её мысли: когда вдруг возникнет у неё прилив ярости и злобы, чтобы успеть запереться в туалете, в ванной или убежать на лестницу к лифту, или занять позицию по другую сторону большого дубового стола, вокруг которого можно было бегать, чтобы она не могла ударить или схватить. Тогда-то его мозг и сознание, наверное и начал развиваться по-особому, тогда и начало формироваться то самое явление, вызывающее теперь приступы и выворачивающее наизнанку. Сверхчуткое восприятие происходящего, похожее на восприятие объектов, недоступных известным органам чувств других, становилась способом защиты маленького мальчика, а как известно, природа старается быстро развить нужное и отбрасывать ненужное. Со временем он мог видеть внутренним зрением и чрез стену и видеть событий прошлого, произошедшего не с ним, но только при достаточных знаний времени и обстоятельств вообще, как если бы читатель представил за секунду всю информацию книги, которую он читал неделю без перерыва — он бы вдруг почти осязаемо для мозга оказался внутри повествования.