– А я бы и вовсе вернулся назад лет на пять!

– Что и говорить, Кавальон! Я еженощно вижу во сне прежние времена, когда у меня еще нет седых волос, зато есть титул виконта! Если бы знать, какой ужас постигнет Францию!.. Хотя… Что мы могли бы сделать? Ведь мы и так защищали Его Величество всеми силами! Мы так старались для блага страны! Так оберегали ее покой! Так стерегли ее традиции, пеклись о порядке… Но чернь!.. Ах, проклятая чернь, вечно она все испортит своими дурацкими революциями!

– Да-а-а! – вздохнул Помье. – Клянусь, если бы мне предложили опять оказаться в Бастилии и разделить ужин с месье виконтом, я согласился бы, не раздумывая! Пусть даже с риском для жизни, пусть даже зная, что одно из кушаний отравлено!

– Опять вы за старое?! – обиделся Лижере. – Сколько вам повторять, что никто и не думал отравлять мой обед! Феру умер от какого-то внутреннего заболевания!

– Ничего подобного! Все произошло слишком быстро! Минуту назад еще жив, а потом – раз! – и все. У него были все признаки отравления, уж я-то знаю, я все-таки литератор!

Кавальон хотел сказать, что ссориться из-за прошлого в такой трудный момент противоречит здравому смыслу. Но не успел. До его ушей неожиданно донесся еще один голос… и слышать его было еще более удивительно, чем голоса давнишних конкурентов в борьбе за несуществующий свиток! К Кавальону обращались на родном языке! На том языке, который он уже практически позабыл и не надеялся услышать опять!

– Степка! Степка Ковалев! – воскликнул кто-то.

Авантюрист обернулся.

– Николай?.. – пробомотал он ошарашенно.

Человек, именовавшийся Николаем, совершенно не отличался от остальных заключенных ни внешностью, ни костюмом: у него было такое же усталое лицо и такой же вытершийся кафтан, как и у других. Можно было бы сказать, что выглядел он на такой-то или такой-то возраст… но зачем? Кавальон мгновенно вычислил года своего давнего знакомца. Последний раз они виделись в 1778-м. Кольке было тогда двадцать. Стало быть, сейчас ему тридцать шесть. Или уже исполнилось тридцать семь? Ах да, разумеется, тридцать семь! Сейчас ведь апрель, именины у Николая в марте, на Сорок мучеников, а Степка убежал в феврале, если по григорианскому стилю, или в январе, если по юлианскому. Дело было в Монпелье, где они провели всю зиму со своим барином, Денисом Ивановичем Фонвизиным. Барин постоянно что-то писал, жена его лечилась от глистов у местных медикусов, а крепостные Колька и Степка в числе прочей дворни занимались хозяйством да все дивились на необычности заграничной жизни. Денису Ивановичу Франция совершенно не нравилась. Казалось, он только и делает, что выискивает, к чему бы придраться в этой стране, чего бы найти в ней такого, чтобы половчее высмеять моду на все французское, распространившуюся в России. А вот о Степке сказать такого было нельзя. Страна ему неожиданно понравилась. Душа жаждала приключений, роль дворового человека давно уже угнетала, мечталось о свободе, об уважении, о чинах… да и язык он немного знал – некогда господа обучили, для развлечения. Так шестнадцать лет назад крепостной мужик Ковалев и превратился в алхимика Кавальона.