Вслед за этими словами на его лице изобразилась скорбь, но такая мрачная и дьявольская, какая, наверное, была на лице у сатаны, когда его изгоняли из рая.

Он замолчал на минуту и потом продолжал:

— Бесполезно теперь раскаиваться. Этим ее не вернешь. Ну, что же, мне может представиться другой случай, вопреки Саймону Вудлею и всем им. Она будет моей, даже если это будет стоить мне жизни.

Он подумал с минуту.

— Нет, я не поеду дальше, пока не прибудут товарищи. Невозможно, чтобы Саймон Вудлей следил за мной до этого места. Он и его товарищи казались пешими. Я не видел лошадей, хотя они могли быть где-нибудь близко. Но Вудлею неизвестно, куда я поехал между деревьями, и, во всяком случае, он откроет мои следы не раньше как утром. Тогда же почти наверное приедет Борласс, и очень может быть, что встретит Вудлея и его шайку. Конечно, они поедут в миссию известной дорогой. Может быть они уже переправляются, если негодяй не открыл им ничего. Впрочем, они могли убить его на месте, я ведь не знаю конца. Надеюсь, что убили. Мне не следует оставаться здесь на виду. Вудлею, может быть, известно это ущелье, и вдруг ему придет в голову искать меня прямо здесь. Если он явится прежде Борласса, я погиб. Мне надобно спрятаться, но только куда?

Он начал осматриваться. Что-то чернело невдалеке. Это была роща малорослых дубков, которые растут чрезвычайно густо, имея ветви от самого низу.

— Этого-то мне и нужно! Укрывшись там, я буду все видеть и при лунном свете узнаю товарищей.

Он вскочил на лошадь и пустился к роще. Подъехав к ней, слез с седла, отвел лошадь подальше между деревьев и привязал к ветви.

На передней луке висела у него железная манерка вместимостью штофа в два. Она была еще до половины наполнена, не водой, а виски. Он отпил половину перед грабежом. Он вообще пил потому, что с некоторых пор это вошло у него в привычку.

Он стоял в тени на опушке леса и высматривал товарищей. Он устремил взор туда, где ущелье выходило в долину. Ни человек, ни лошадь не могли там пройти, не попавшись ему на глаза.

Глаза его, однако, начали мутиться, он терял равновесие. Досада, нетерпение и возраставшая страсть к горячительным напиткам заставляли его часто прикладываться к бутылке. Голова его отяжелела, ноги отказывались поддерживать тело. Он смутно почувствовал, что не может стоять и, помня, что ему будет удобнее в горизонтальном положении, шатаясь, пошел к лошади и тяжело рухнул на землю.

Через несколько секунд он уже спал. Если бы Джим Борласс явился в эту минуту и увидел его, он сказал бы:

— Фил Контрелл пьян.