— От дочери Клода вот-вот останется лишь кучка пепла. Партия сыграна. Что он говорит? О чем он думает? Он плачет! Хотел бы я быть рядом с ним и видеть его слезы.

Картина, возникшая в его воображении — Виолетта, повешенная над костром, и Клод, умирающий от отчаяния, — вызвала в памяти и другую картину: его собственная дочь — в языках пламени! Дрожь пробежала по его телу.

— Флора умерла, — пробормотал он, — и не нужно больше об этом думать. Важнее думать о живых. Флора умерла, но и Виолетта мертва. И у меня осталась Стелла. А что осталось Клоду?

Он вскочил, наклонился над рвом и прошептал:

— Нет, не выйдет! Я переломаю себе все кости. А я хочу жить! У меня есть дочь! И кто знает, если Клод…

Он побледнел при мысли, что Клод, без сомнения, попытается отомстить Стелле. Тогда он со всей поспешностью спустился и побежал к воротам.

— Пропустите меня, — обратился он к начальнику поста, — я заплачу, сколько потребуется.

Этот человек, обливающийся потом, с диким взглядом, запыхавшийся, с вытаращенными глазами, возбудил подозрения сержанта. Он сделал знак, и пять или шесть стражников набросились на Бельгодера и вытолкали его на улицу. Цыган побежал к соседнему посту, но там его даже не стали слушать.

— Что делать? — в растерянности пробормотал он.

Вдруг цыган радостно вскрикнул и вновь бросился бежать.

— Как я сразу об этом не подумал? Она прикажет, чтобы меня выпустили!

Он говорил о Фаусте. Она, должно быть, на Гревской площади: он видел там ее карету. Но когда Бельгодер прибежал к месту казни, помост был уже пуст. На площади остались только монахи, которые подбирали и уносили раненых. Бельгодера вовсе не интересовало, что тут произошло. Праздник закончился, вот и все. Он направился на Ситэ и вскоре уже стучался в двери дворца Фаусты.

Фауста только что вернулась.

Она приняла Бельгодера тотчас же. И, конечно, цыган никогда бы не заподозрил, какая буря бушевала в тот момент у нее внутри. Она была, пожалуй, чуть бледнее, чем обычно. Может быть, принимая Бельгодера, она надеялась что-то у него выведать?

— Что тебе нужно от меня? — спросила она с жадным любопытством.

— Пропуск, чтобы выйти из Парижа, — ответил цыган.

— Значит, ты хочешь покинуть меня?

— Нет, госпожа. Ведь благодаря вам одна моя дочь осталась в живых.

— Что это ты говоришь?

— Правду… Я уже рассказывал вам свою историю. Вы знаете, что две мои дочери, Флора и Стелла, после ареста моих соплеменников были отданы одному христианину. Этим христианином, сударыня, был прокурор Фурко!