— Да, друзья мои, так желает Господь!

Вот каким образом Меченый добрался до своего дворца.

Наступал вечер. В Париже продолжали бушевать возбужденные толпы. Поползли слухи. В каждом квартале собирались лигисты, капитаны в спешке надевали кирасы, и по рукам ходили списки возможных жертв…

Гиз велел крепко запереть двери дома. Не то чтобы он боялся надвигавшейся бури. Просто толпа досаждала ему слишком уж сильным проявлением восторга; кроме того, знатнейший дворянин Франции Генрих Лотарингский очень презирал ее народ.

Дворец герцога напоминал крепость, ощетинившуюся аркебузами и способную дать отпор целой армии. Гиз ничего не боялся. Ему необходимо было собраться с мыслями, обдумать то, что он недавно увидел и услышал. По всей вероятности, терпению парижан наступил конец. Нужно было найти способ чем-нибудь занять или развлечь их.

Гиз вошел в свой просторный кабинет. За ним следовали его фавориты Менвиль и Бюсси-Леклерк.

— Я не вижу Моревера, — сказал он.

— Монсеньор, — ответил Менвиль, — Моревер отдыхает после ужина.

— Он выбрал неподходящее время для ужина и отдыха. Пусть за ним сходят.

— Позвольте мне закончить, монсеньор. Моревер переваривает ту порцию ненависти, которую получил возле трактира «У ворожеи».

— А, да… Мне известно об этой ненависти, его старой ненависти к Пардальяну. Что ж, он хочет удовлетворения? Он получит его завтра же. Какие бы аппетиты ни имела эта ненависть, я берусь накормить ее досыта.

— Да уж, монсеньор, он очень зол на господина Пардальяна. А что касается Бюсси-Леклерка, то и дня не проходит, чтобы он не поставил свечку в Соборе Парижской Богоматери, моля Пресвятую Деву помочь ему отомстить. Правда, Бюсси?

— Клянусь, это так! — проговорил Леклерк. — И мне досадно, что этот глупец сдался. Я потерял таким образом дюжину дукатов, которые потратил на первоклассный воск.

— Ты пожалуешься на Пресвятую Деву, когда попадешь в рай, — ответил Гиз.

— Короче говоря, — продолжал Менвиль, — Леклерк и я, мы оба имеем большой зуб на проклятого Пардальяна. Но это ничто по сравнению с тем кабаньим клыком, который точит на него Моревер. Я видел его, монсеньор, когда этот выскочка занял место среди стражи, словно собирался в ночной дозор. Моревер схватил меня за руку, так что я вскрикнул от неожиданности, и сказал:

— Вот самый прекрасный день в моей жизни.

Он был бледен как смерть.

— Но ты совсем ослабел! — сказал я ему.

— Да, — ответил он мне тоном, который заставил меня похолодеть, — но это от радости.

Впрочем, он вскоре оправился и, когда Пардальяна увели, сразу вскочил на лошадь. Я спросил его, куда он направляется, а он указал на пленника и двинулся следом за стражей.