Напротив, в манерах Хуаны, хотя и очень открытых и сердечных, вдруг появилось нечто покровительственное: она обращалась с Эль Чико слегка высокомерно, и это было заметно, несмотря на всю ее природную скромность.

Человек безразличный решил бы, что красивая андалузка — дочь состоятельного буржуа, чей трактир процветал, умела сохранять дистанцию, отделявшую ее от этого нищего. Человек более внимательный легко обнаружил бы в ее поведении следы едва ли не материнской привязанности.

И в самом деле: у Хуаны внезапно изменилась манера говорить, в ее голосе возникли ласковые нотки, а тон стал резковатым и подчас ворчливым — как у маленькой девочки, играющей в дочки-матери с любимой куклой.

Да-да, именно так! Карлик, по-видимому, был для нее живой игрушкой, которую ребенок любит всем сердцем, хоть и обижает ее — впрочем, без всякой злобы, — удовлетворяя свою инстинктивную потребность почувствовать себя маленьким хозяином, маленьким тираном. Ребенку надоела игрушка? Он пренебрежительно бросает ее в угол, не заботясь о том, что может сломать ее, и больше на нее не глядит. Но вот ему захотелось опять взять ее в руки — и тут он замечает, что, пренебрежительно бросив ее, он что-то ей сломал. Малыш горько плачет, поднимает куклу, баюкает ее, ласкает, утешает, нежно с ней разговаривает, стараясь искупить то зло, что он невольно причинил.

Приблизительно так вела себя Хуана по отношению к карлику.

Самое удивительное заключалось в том, что сам он, обычно весьма обидчивый, охотно прощал Хуане такое поведение — причем он не оставался безропотным, как игрушка, но выказывал явное удовольствие ее манерами. Он находил их вполне естественными. Что бы ни делала Хуана, ничто его не оскорбляло, не сердило, не отталкивало. Ведь это была Хуана! Ей дозволялось все. Ее грубые или резкие выходки шаловливого и избалованного ребенка, уверенного в прочности своей деспотической власти, казались ему очень милыми… и уж во всяком случае это было куда лучше, чем ее безразличие.

Хуана была хозяйкой, а карлик — ее верным и преданным рабом, который с терпеливостью сносит и хорошее, и дурное.

Было ли все вышеописанное следствием привычки, приобретенной еще в детстве? Может быть.

Так или иначе, но надо признать, что эти поклонение и восхищение были совершенно понятны.

Хуане недавно исполнилось шестнадцать лет. Она являла собой воплощенный тип андалузки. Она была маленькая, хорошенькая, тоненькая, и ее быстрые, радостные движения, исполненные задорной грации, отличались замечательной природной изысканностью. У нее был яркий румянец, великолепные черные глаза — то пылкие, то томные — и маленький ротик с алыми, немного чувственными губами. Ее тонкие аристократические запястья и белые нежные кисти рук, за кожей которых она тщательно следила, заставили бы побледнеть от зависти любую знатную даму.