Занимаясь этим важным делом, они от старания высунули языки и стали похожи на двух собак. Затем они взяли бокалы с таким видом, словно это были облатки, и протянули их Пардальяну.

— Это бархат, — проникновенно сказал Батист, часто мигая от умиления.

— Это атлас, — добавил Закария не менее выразительно.

— Достопочтенные преподобные отцы, — спокойно ответил шевалье, — я вам от всей души советую прекратить эту жалкую комедию.

— Комедию! — возмутился Батист. — Брат мой, это вовсе не комедия!

— Да, это приказ, как очень метко выразился брат Закария. В таком случае, давайте, мучайте меня. Но я вас предупредил: я не притронусь ни к чему из того, что вы мне предлагаете.

— Отлично! — живо воскликнул Батист, который, хотя и был несколько туповат, умел поймать собеседника на слове. — Выбирайте сами.

Сказав это, он аккуратно поставил стакан на стол и обвел широким жестом ряды бутылок.

— Черт возьми! — вышел из себя Пардальян. — Оставьте себе эту бурду, она мне не нужна.

— Бурду?! — поперхнулся возмущенный монах. — Бурду?!

Он снова схватил стакан, медленно поднес его к глазам, с видом знатока полюбовался вином и, потрясая стаканом, завопил:

— Кощунство!.. Надругательство!..

Затем он принялся вдыхать аромат его содержимого. В это время лицо монаха выражало высшую степень восторга. Наконец Батист возвел глаза к небу и произнес скорбным голосом:

— Прости его, Господи, ибо он не ведает, что говорит! — И, снова разозлившись, он тут же добавил: — Попробуйте же, несчастный, и осмельтесь только сказать, что это не жидкое солнце!

Шевалье внимательно посмотрел на монаха. Его восторг казался ему подозрительным. Пардальян действительно считал Батиста комедиантом. Монах стойко выдержал его взгляд. Он смотрел на шевалье с презрительной жалостью, но Пардальяну почудилось, что в глазах Батиста таится зловещая ирония. И, желая показать, что он вовсе не простак, шевалье лукаво проговорил:

— Ну что ж, преподобный отец, раз это — жидкое солнце, почему бы вам не отведать лучик-другой? А я после вас выпью все остальное. Идет?

Мрачные монахи поставили стаканы обратно.

— Невозможно, — воскликнул один.

— Нам запретили, — простонал другой.

— Черт подери! — хмыкнул Пардальян.