Снова пришлось вмешаться Пардальяну. Шевалье схватил Чико и подтолкнул его к ногам девушки. Чико, в свою очередь, осмелился взять в свои руки ручки Хуаны. Сам чуть не всхлипывая, он проговорил дрожащим голосом:

— Почему ты плачешь?

Пардальян ожидал вовсе не этого. Он пожал плечами и процедил с презрительной жалостью:

— Простофиля! Дурак!.. Он никогда не сделает того, что нужно. Большие или маленькие, влюбленные всегда глупы!

Хуана опустилась в свое любимое широкое дубовое кресло. Чико встал на колени на высокую скамейку, оказавшись, таким образом, у колен своей возлюбленной. Он держал девушку за руки и с обожанием смотрел на нее, а она краснела под его пламенным взглядом.

Они были такие юные, такие нежные, такие прелестные: она, слегка наклонившись к нему, улыбалась сквозь жемчужины слез, висевшие на длинных ресницах; он запрокинул голову вверх, его тонкие черты искажены беспокойством, он смотрит на нее, словно богомолец на Пресвятую Деву, — это была великолепная картина, изображающая красоту юности. Шевалье не оставалось ничего, кроме как восхищаться ими.

— Ты злой!.. — прошептала Хуана. Голос ее был похож на щебетание птицы. — Злой! Я не видела тебя целых две недели!

«Ага! Значит, вот где твое больное место, Хуана! — думал шевалье, пряча улыбку. — Вот где разгадка этой бледности, этого печального вида, этого обморока!»

А Чико вовсе этого не думал. Ужасное недоразумение никак не могло разрешиться. Маленький влюбленный был так робок, так застенчив, что считал все эти улыбки, слезы, обмороки, сладкие слова, мягкие упреки обращенными к нему только для вида. А на самом деле, думал он, все это предназначается тому, кто стоит сейчас рядом и смотрит на них. Поэтому слова Хуаны имели для него скрытый смысл, и переводил он их так:

«Ты злой, ты целых две недели не приносил мне новостей о нем. Мы должны были вместе освободить его, а ты все сделал один. И теперь я могу радоваться его освобождению только как зрительница, а не как участница. Мы должны были вместе умереть за него, а ты в опасный момент оставил меня в стороне».

Вот что навоображал себе несчастный. Он виновато опустил голову и пробормотал:

— Я здесь ни при чем. Я не мог…

— Скорее не хотел!.. Разве мы не условились действовать вместе… или вместе освободить его, или умереть вместе с ним?

Лицо Пардальяна оставалось непроницаемым. Так было всегда, когда его что-то волновало.

«Ого! — подумал он. — Это уже нечто новое».

Вдруг шевалье вздрогнул.

«Как! Неужели могло произойти такое? Своей гибелью я приговорил бы к смерти и этих очаровательных детей? Боже мой! Вот уж не думал, что, спасая свою шкуру, я в то же время спасаю еще два существа… Кто знает, может, как раз поэтому все так хорошо вышло?»