— К рассвету мы будем дома. Сумеем уже по-настоящему отдохнуть в советской деревне, — сказал Легионер. — Инари бы так же решил, — продолжал он думать вслух. — Мы и так устали идти, лишняя ночевка на морозе сил не придаст.

Да, командир арьергарда правильно решил не устраивать большого привала. Через пятнадцать минут мы сошли на лед.

Нам приходилось нести на себе оставленные для нас обозом котелки и чайники. Их было уже три штуки, и они побрякивали, как колокольцы.

— Приглуши звон, не демаскируй отделения, — приказал мне Легионер.

Прямо передо мной покачивалась спина Сунила. Красная его куртка в наступающей темноте казалась черной, вышитые пестрые узоры стали неразличимы.

Под ногами шла все та же однообразная лыжная колея — след сотен прошедших передо мною лыж.

Долго смотреть себе под ноги на этом равномерном и непрерывном движении вперед — закружится голова.

Поочередно выносится вперед то правая, то левая нога; об этом думать не надо, и принуждать себя к этому движению тоже не надо, труднее было бы внезапно остановиться.

Нагибаться, приседать и отталкиваться палками сейчас, после нескольких дней похода, трудно, и поэтому идешь спокойным шагом.

Справа и слева снег.

Вниз смотреть — закружится голова, вверх поднять ее можно лишь на секунду-другую, она словно налита свинцом.

Прямо перед глазами покачивается в такт ходу широкая спина Каллио.

И вдруг раздается жалобный голос самого молодого из нас — Матти.

— Легионер, — говорит он, — я, честное слово, дальше не могу идти!

Он все время крепился, но теперь сдал.

— Иди, иди! — понукает его ласково Легионер.

Мы на середине пути.

И мы снова продолжаем идти вперед.

Мы идем уже по озеру. Странно, что никто из нас, кажется, не заметил, как мы вступили на лед.

И тогда начинает жаловаться другой партизан.