— А ну вставай, может быть, сможешь пройти еще двадцать минут.

Паренек медленно, с трудом поднимается и делает несколько шагов вперед.

— А ну еще, еще, — подбодряет его Каллио, — крепись, парнишка, выдержим. А ну пошли!

И мы все трогаемся дальше, и он, Молодой, слегка пошатываясь, идет вместе со всеми.

Я останавливаюсь на секунду, чтобы пропустить вперед Анти; он идет наравне со всеми и как будто даже не стесняется своего малодушия. Ладно, придем — поговорим.

А все-таки все мышцы отчаянно болят. Тело совсем стало чужим.

Так мы передвигаемся по озеру и опять подходим почти вплотную к самому берегу.

Молодцы ребята, позаботились о нас. Опять треножник, но, на мое счастье, нет котелка.

Здесь они поили лошадей, я вижу это и по следам, и по разбросанным зернам овса, и травинкам соломы. Вот прорубь небольшая, не больше колодца.

— Интересно, как они сделали ее? — спрашивал я.

— А очень просто. Мы в легионе тоже так делали часто. Двадцать выстрелов в лед в упор — и вот тебе прорубь готова.

Он оборачивается к другим и командует:

— Привал на двадцать минут.

Кто распознает минуты на замороженном циферблате единственных часов в арьергарде!..

Каллио уже собирает сучья на берегу для маленького костра.

— Отлично, выпьем кофе, — радуется Легионер и похлопывает по плечу Молодого. — Не раскисай, дойдешь.

— Когда нас англичане отправили на фронт, мы все, как один, сказали, что против Красной Армии, против Советов не пойдем, и тогда… — но Легионер на середине обрывает фразу и начинает настороженно прислушиваться.

Я тоже прислушиваюсь и слышу непонятные частые звуки — цок, цок, цок, — словно цоканье копыт кавалерийской части. Эти звуки слышат и другие ребята. Они все насторожились, за исключением Молодого, который заснул все-таки, лежа на своих лыжах.

Отдаленное это цоканье становится все ближе и ближе.

Откуда бы здесь взяться кавалерии?