– Я бы хотел срочно поговорить с отцом Бартоломео.

– Нет ничего проще, месса уже закончилась, падре Бартоломео уединился в часовне и молится. Пойдем, я тебя провожу, – и падре с нежностью провел рукой по плечу бывшего воспитанника.

О, с какой неожиданной для себя радостью Сантьяго прошелся по каменным плитам двора. А ведь еще совсем недавно он мечтал о том дне, когда наконец вырвется из стен училища и вдохнет полной грудью воздух свободы. Вот, вырвался, и этот воздух оказался далеко не таким сладким, каким представлялся из дортуаров Навигацкого.

Все перевернулось в глазах Сантьяго, теперь училище, с его неумолимым распорядком, свирепой муштрой и тяжким гнетом повседневных обязанностей, стало казаться утраченным раем. Здесь, под защитой высоких стен, все выглядело простым и ясным, он должен был выполнять возложенные на него обязанности и ни о чем, кроме этого, не думать.

«Готов ли ты вернуться сюда? – спросил он себя, приближаясь к часовне. – Преподавателем, помощником, мало ли кем? Место найдется, падре Бартоломео поможет».

Он сделал несколько шагов, встал на первую ступеньку лестницы, ведущей к входу в часовню, и решительно покачал головой.

«Нет, не готов. Вылупившийся цыпленок не может вернуться в расколотую скорлупу. И нечего сожалеть об утраченном рае, Навигацкое им никогда не было. И не будет. Во всяком случае, для меня».

Падре Бартоломео стоял на коленях в углу плохо освещенной часовни. Запах воска от свечей, горевших во время службы, окружал его, подобно фимиаму. В грубой сутане, подпоясанной веревкой, с простым деревянным крестом на груди, он казался олицетворением праведности и отрешения. Сантьяго с грустью посмотрел на седую бороду святого отца. Он помнил его молодым, а бороду еще черной, из блестящих, тугих завитков. Сейчас волосы распрямились, побелели, а сам падре словно стал ниже ростом.

Стоя на коленях и опустив голову на грудь, он молился или размышлял, а может, соединялся с Высшим откровением и слушал голоса ангелов – никто не знает. Так он поступал после каждой вечерней молитвы, оставаясь в часовне до середины ночи. Его распорядок дня вызывал трепет у новичков и кривую ухмылку снисхождения у третьекурсников. Проводить каждый вечер на коленях казалось им бессмысленным и бесполезным делом. Хотя некоторые уверяли, будто свои занудные проповеди падре сочинял именно в это время, таким образом проводя его с максимальной для себя пользой.

Сантьяго осторожно приблизился, ступая на носки, чтобы шарканьем подошв не нарушить ход мыслей падре, и остановился возле колонны. Ему казалось, будто он проделал это совершенно бесшумно, но не успел он прислониться к колонне, готовясь к долгому ожиданию, как падре Бартоломео обернулся и посмотрел на него.