Герхарда поразило, что дело опять свелось к тем же двум письмам. - Да.”

Фрейслер начал терять терпение. “Дайте суду ваш ответ, - потребовал он.

Герхард выпрямился. Он встал по стойке смирно. Он сказал себе, что все, что он должен сделать, это выполнить свою часть сделки и остаться в живых, любыми возможными способами, пока союзники не победят, нацизм не будет сокрушен, а Германия не избавится от зла, которое поработило ее.

И тогда он понял, как никогда в жизни, что не может дать такой клятвы. Он понял, что речь идет не о его свободе, а о его душе. Если бы он сказал "Да", то предал бы себя так глубоко, что никогда больше не смог бы взглянуть на свое отражение, не увидев человека, который осудил себя. Какой смысл выживать, если он стал таким презренным, что никогда больше не сможет смотреть в глаза Шафран или своей матери? Что могло предать память Шрумпа сильнее, чем это?

Однажды Герхард поддался нацистскому шантажу и предал свои принципы во имя целесообразности. Никогда больше.

- Нет” - сказал он. “Я отказываюсь давать эту клятву.”

Тишина тут же сменилась гулом. Конрад захлопал в ладоши при виде своевольного саморазрушения брата. Люди из Люфтваффе стояли и кричали на него, один или двое из них размахивали кулаками.

Судьи выглядели ошеломленными, затем повернулись внутрь и посовещались друг с другом, склонив головы в знак согласия и лишь изредка жестами давая понять, что они чувствуют.

Герхард улыбнулся про себя. Он признал себя виновным в ряде мелких преступлений. Теперь они не могли настаивать на том, чтобы его вторично обвинили в более серьезных преступлениях. Но потом он все понял. Им не пришлось снова предъявлять ему обвинение. Они могут вынести ему приговор, как если бы он был виновен в государственной измене.

Затем три головы отделились друг от друга. Фрейслер посмотрел через двор. "Подсудимый обвиняется в неуважении к суду", - заявил он. - Он плюнул в лицо своей милости. Он слишком ясно выразил свою ненависть к нашему фюреру, нашей партии и нашему Отечеству.