Несколько секунд мы молчали. Сулейман Дада дышал с глубоким астматическим присвистом, а я отчаянно думал, как отвлечь врага, чтобы у меня появился шанс схватить автомат за ствол.

– Вряд ли вы опуститесь на колени и станете молить о пощаде, – предположил Дада.

– Катитесь к черту, Сулейман! – подтвердил я.

– Так я и думал. Жаль, конечно. Мне бы это понравилось. Но что насчет девушки, Гарри? Неужели она не стоит капельки вашей гордости?..

Мы оба услышали Чабби. Он знал, что даже в темноте не сумеет незаметно пересечь открытую полосу песка, поэтому во весь опор бросился к Сулейману Даде. Уверен, Чабби с самого начала понимал, что не добежит: на самом деле он отвлекал врага – то есть делал именно то, в чем я столь отчаянно нуждался.

Он молча выскочил к нам из темноты, под ногами у него скрипели предательские песчинки, и, даже когда Сулейман Дада направил на него автомат, Чабби не дрогнул и не оступился.

Треснул выстрел, длинной молнией сверкнула дульная вспышка, но к тому моменту я одолел половину дистанции, отделявшей меня от чернокожего великана. Краем глаза я видел, что Чабби упал, а Дада уже поворачивает «ФН» в мою сторону.

Чудом не задев дуло автомата, я врезался плечом в необъятную черную грудь. Рассчитывал, что у Дады сломаются ребра, как бывает при автомобильной аварии, но силу удара поглотила жировая ткань: такое чувство, что я столкнулся с периной. Дада попятился на пару шагов, выронил автомат, но устоял на слоновьих ногах. Не успел я обрести равновесие, как он уже стискивал меня в медвежьих объятиях.

Человек-гора оторвал меня от земли и прижал к мягкой груди так, что я не мог шевельнуть руками или противостоять его силе и массе, оперевшись на ноги. Даже не верилось, что бывает на свете такая сила, не грубая, но обволакивающая, основательная, неумолимая, как океанский прибой.

Пытаясь вырваться из захвата, я отбивался локтями и коленями, но удары приходились в мягкие телеса Сулеймана и не производили на него ни малейшего впечатления. Пульсирующие объятия понемногу сжимались – так, словно меня обхватил гигантский питон. Я понял, что меня вот-вот раздавят в лепешку – в самом буквальном смысле. Объятый паникой, я стал бешено изворачиваться и вырываться, но без толку: Дада добавил объятиям сил из своих бесконечных запасов, чуть громче засвистел дыханием, подался вперед и набычил громадные плечи, сгибая меня в дугу и явно вознамерившись сломать мне хребет.

Я запрокинул голову, раскрыл рот и сомкнул зубы на кончике широкого приплюснутого носа. Цапнул от души, вложив в этот укус все отчаяние. Ясно почувствовал, как зубы одолели мякоть и прошли сквозь хрящ, и рот мой мгновенно наполнился теплым, соленым, железистым потоком его крови, и я грыз и терзал его нос, словно псина, что травит привязанного быка.