Она улыбнулась на этот раз, просияв всем лицом, и покачала головою.

— Так как же вы получили этот конверт? — переспросила она.

Я стал ей рассказывать подробно обо всём, что случилось со мною с самого моего свидания с нею.

Своим чистосердечным рассказом я надеялся вызвать её тоже на откровенность.

— Это он, это он! — вскрикнула она, всплеснув руками, когда дело дошло до того, что я видел как бы сквозь сон в последнюю ночь.

— Вы говорите, он белокурый с усами?..

— Да, он несколько раз нагибался надо мною, дал мне бульону и вина, я отлично видел его лицо.

— И глаза у него серые, добрые-добрые!..

— Глаза действительно добрые.

— Таких глаз нет в целом мире, нигде… Да, это он. Так вы его видели, говорили с ним… И не знаете, где?

— Не знаю. Словно во сне. Я заснул на привале диких, которые вели меня в качестве пленника, а проснулся здесь, в открытом месте возле Порт-Саида, в промежуток же видел «его», как вы говорите.

— Да, это был он, и конверт его; он вам дал денег, он вас спас и перенёс сюда.

— Вот это-то мне и непонятно, как он мог это сделать.

— Он всё может. Если он спас вас, он спасёт и меня… О, теперь я буду его звать, я буду его звать! Он услышит и придёт, чтобы спасти меня.

Она вскочила, выпрямилась и запела грудным громким голосом, направляя звуки в высь, в пространство:

Что-то было совершенно особенное в её пении. Напев казался прост, но она придавала ему столько выражения и страсти, что мне казалось, что я ничего подобного не слыхал до сих пор.

— Это его любимая песня! — обернулась она ко мне, — он услышит и придёт.

И снова запела:

«Да она сумасшедшая!» — пришло мне в голову.

Действительно, глядя на её лицо, теперь можно было вполне подумать, что она не в своём уме. Она повторяла один и тот же куплет и всё с большим и большим исступлением. Наконец её пение перешло в неистовый крик, она вскинула руки кверху, упала на ковёр и задёргалась в судорогах.