Затем дверца ожила и с протяжным, полным боли кошачьим воплем закрылась.

И только тогда он понял, что лежит не на земле, а на деревянном полу. И что вокруг стены и потолок. И было еще какое-то смутное знание: некоторое время оно брезжило неясным ощущением, пока не прошелестело вдруг в голове. Это был Русин взгляд, взгляд того глаза под повязкой, которого он ни разу не видел, однако сейчас почему-то был уверен, что она скрывала под вышивкой именно солнце и именно радугу. И взгляд этот в глубине чужих глазниц резанул по сердцу.

Наконец Женек поднялся на ноги. Присмотрелся. И узнал.

Это были сени в бабушкином доме. Но лишенные красок – дерево со всех сторон хмуро серело золой. В тишине вдруг прозвучало: «Я сожгу дом». То ли в комнате, то ли в голове.

«Я сожгу дом».

И зола на стенах вмиг завихрилась, ожила. И поползла вверх. Потолок вбирал ее в себя, чернел, превращаясь в бездну. А затем смоль потекла над головой к двери. Той, что вела на кухню.

Дверь дрогнула и медленно отворилась. С хриплым мяуканьем. Смоляные тени просочились внутрь. Женя последовал за ними. Забрался на высокий и широкий порог и шагнул в кухню.

И вновь все было знакомо. И диван, и стол, и часы с ходиками, и большая, на полкухни, печь. Она единственная светлела белым посреди темно-серых стен и пола.

Женя прошептал: «Я сожгу дом».

Ему не было страшно. И не было мыслей. Будто эта серость покрывала и его. И кожу – он взглянул на руки, они чернели золой. И то, кем он был внутри.

Внезапно смоль с потолка полилась на печь, густая, змеящаяся. Покрыла ее сверху донизу, впиталась и просочилась. И все замерло. Повисла громогласная тишина. А затем очаг внутри вспыхнул. Он взревел, затрещал, зашипел.

И стены вдруг задрожали от дикого многоголосого и беспорядочного кошачьего хора. И кухню заполнила удушающая вонь горелой шерсти. Женя уставился в печной зев.

В горниле пылал Черный Мяук. Теперь он не глазел неподвижно. Охваченный пламенем метался, рождая огненную бурю. Она нарастала, набирала силу, гремя и обжигая. В один момент Мяук смахнул хвостом горящий уголек. Тот отлетел на шесток.

Подрагивающий рыже-алый танец огня завораживал. Женька не мог отвести взгляда. В нем было столько живого цвета, когда вокруг все застыло мертвенно-серым. И столько – в таком крохотном – жило силы и жажды обратить в цвет это все.

Горнило бушевало, обдавая жаром. Звериные вопли звучали в голове неожиданно ясно: «Освободи нас! Освободи нас! Мы заперты в твоем доме, чужак».

Женя потянулся к теплу. С пальцев осыпалась зола, кожа зарумянилась. Голоса направляли. Буря звала. Он не слышал себя. Не слышал сердца.