— Братья Побережья, вперед! На приступ!

И снова армия ответила торжествующим кличем единодушно:

— Ягненок! Ягненок! Ягненок!.. Вперед! Братья Побережья! На приступ! На приступ!

Они двинулись…

Укрепленный пояс был захвачен с первого же натиска, осаждающие взбирались один на другого по живой лестнице быстрее, чем мы с вами успели бы сделать глоток воды. Потом авантюристы, устремившись все сразу за Тома, командующим, Лореданом, проводником, дико помчались среди огня, крови, обломков, трупов с развороченными кишками и мозгами, в уже наполовину завоеванный город.

Через час все было кончено. Почти без боя шесть или семь построек: казармы, оружейные склады, ратуша, которую кастильцы называли ayuntamiento, книжная лавка, переполненная лишним хламом, разные склады и всякие мастерские — все это было основательно поджарено по благоразумному совету Венецианца. Ни один укрепленный монастырь не преградил им дорогу. И в самом конце длинного ночного пути по тридцати переулкам, извилистее любого тупика Сен-Мало, армия, наконец, уперлась в закрытые ворота, за которыми находился ров с поднятым откидным мостом. По ту сторону, во мраке, высилась стена барбакана[61]. Ни ворота, ни ров не задержали флибустьеров. Тридцать солдат, найденные в барбакане, были повешены, для примера, и армия кинулась дальше. От барбакана к замку вел ступенчатый подъем, по которому быстро вскарабкались; и не успели растерявшиеся защитники опустить решетку, как уже Тома первым бросился в укрепление и заработал саблей. И враги опять разбежались. Тогда вся армия присоединилась к своему начальнику, который, по обыкновению, не получил ни малейшей царапины. И казалось, они в самом деле победили. Большая часть крепости была захвачена. Плацдарм был свободен и беззащитен.

Оставалось только раскусить и проглотить редут в качестве десерта к этому знатному ужину, так быстро и прожорливо истребленному…

Тогда Тома Трюбле, по прозванию Тома-Ягненок, обтерев о штаны свои руки, красные от вражеской крови, повернулся вдруг к своим, разыскивая взглядом английского флибустьера Краснобородого.

— Брат Бонни, — сказал он, заметив его, и голос его звучал хрипло, как у пьяного. — Брат Бонни, женщина здесь?

— Ну да, провались я на этом месте! — выругался флибустьер.

В тот же миг два черных невольника вышли вперед, таща за нежные связанные и скрученные руки женщину, о которой шла речь, Хуану.

По приказанию командующего пленница сопровождала армию в течение всего штурма. Таким образом, она собственными глазами видела победу авантюристов, поражение испанцев, словом, весь разгром, развал и гибель этого города — почти родного ей города, который она так часто и с такой гордостью превозносила, который она считала навеки неприступным, — этого города, который триста босяков, триста разбойников… взяли и завоевали, проглотили — без боя, на ходу, шутя.