По правде говоря, тут, верно, было колдовство, но колдовство скорее небесного, чем дьявольского происхождения, раз дело шло просто-напросто о любви, о любви пылкой, страстной и ненасытной, которую утолить было невозможно: Купидон безо всякого страха и почтения глубоко и прямо вонзил свои стрелы в почти невинное сердце корсара, сердце, бесспорно лучше вооруженное против целой вражеской эскадры, чем против карих глаз и белой кожи прекрасной женщины, теперь покорной и влюбленной, влюбленной страстно, и опытной в утонченных ласках.

* * *

Еще много дней прошло…

* * *

Наконец Луи, заставлявший ежечасно бросать лот, решил, что земля должна быть недалеко; а взяв высоту Полярной, он даже объявил, по окончании вычислений, что землей этой, вероятно, является остров Уэссан (Эсса по нижне-бретонски). После чего много матросов заспорило о том, кому забраться в «воронье гнездо», чтобы добиться парусиновой рубахи, которую капитан обязан дать тому, кто первым усмотрит французский берег при возвращении из кампании или каперства. Но никто из них не добился упомянутой рубахи, так как судьба уготовила «Горностаю» пристать вовсе не к Уэссану и еще менее того в Сен-Мало…

Действительно, под утро пятьдесят шестого дня, считая с того времени, когда снялись с якоря у Тортуги, — а пятьдесят шестой этот день приходился в канун сочельника, — сигнальщик заметил вдруг много парусов, видимых прямо по носу; ему казалось, что паруса эти идут полным ветром, держась на ост, подобно самому «Горностаю». Луи Геноле, уверенный в скорости своего фрегата, — тем более, что они быстро нагоняли замеченные корабли, — не побоялся приблизиться к ним. Видя это, один из них отделился от других и лег в дрейф, как бы поджидая фрегат. Вооружившись подзорной трубой, Луи легко узнал королевский корабль — короля Франции — как по аккуратному такелажу и двойной крытой батарее, так и по прекрасному белому с лилиями флагу, поднятому на топе грот-мачты. Через некоторое время удалось прочесть название этого линейного корабля — он именовался «Отважным»; потом разглядеть стоявшего у гакаборта с рупором в руке гордого дворянина, который, казалось, командовал королевским экипажем.

Малуанский фрегат лег в свою очередь в дрейф, как только сблизились настолько, что можно было хорошо слышать друг друга. И стоявший с рупором начал говорить, задавая обычные на море вопросы:

— Эй, на фрегате!.. Кто вы? Откуда и куда идете?

На что Луи Геноле отвел, не таясь. И имя Тома Трюбле произвело хорошее действие, так как дворянин, услышав это имя, сделался учтивее, чем это бывает обычно у господ офицеров королевского флота, когда они опрашивают обыкновенных корсаров.