– Рультабийль, но это же кощунство!

– Сам знаю.

– Это глупость!

– И это знаю… А впрочем, почему?

– Потому что, – выйдя из себя, закричал я, – пусть Ларсан гений, пусть он может обмануть полицейского, журналиста, репортера, даже самого Рультабийля; пусть он может обмануть даже дочь, выдав себя за ее отца – я имею в виду господина Стейнджерсона, – но никогда ему не обмануть женщину, выдав себя за ее мужа! Друг мой, Матильда Стейнджерсон знала господина Дарзака задолго до того, как вошла с ним под руку в форт Геркулес.

– Ларсана она тоже знала, – холодно заметил Рультабийль. – Вот что, мой дорогой. Ваши доводы сильны, но поскольку (ох уж эта его ирония!) я не знаю в точности, насколько далеко простирается гений моего отца, то, чтобы удостовериться относительно личности господина Дарзака, которой я, кстати, и не пытаюсь у него отнять, я воспользуюсь доводом посильнее: если Робер Дарзак – это Ларсан, то Ларсан не появлялся бы несколько раз перед Матильдой Стейнджерсон, потому что именно появления Ларсана и отдаляют Матильду от Дарзака.

– Ну, к чему столько умствований, – воскликнул я, – когда достаточно просто раскрыть глаза! Раскройте глаза, Рультабийль, и посмотрите.

Молодой человек послушался.

– На кого? – спросил он с бесконечной горечью. – На князя Галича?

– А почему бы и нет? Он что, вам нравится, этот черноземный князь, поющий литовские песни?

– Нет, но он нравится миссис Эдит, – парировал Рультабийль и ухмыльнулся.

Я сжал кулаки. Он это заметил, но вида не подал.

– Князь Галич – нигилист, который мне ничуть не интересен, – спокойно добавил он.

– Вы в этом уверены? Да и кто вам сказал такое?

– Матушка Бернье знает одну из старушек, о которых рассказывала нам за завтраком миссис Эдит. Я проверил: это мать одного из троих преступников, повешенных в Казани за то, что они собирались бросить бомбу в императора. Две другие старушки – матери двоих других. Ничего интересного, – резко закончил Рультабийль.

Я не смог сдержать жест восхищения:

– А вы времени не теряете!

– Он тоже, – проворчал молодой человек.

Я скрестил руки на груди:

– А Старый Боб?