Дядька Удан еще и мануфактуру организовал, где хорошие луки делают. Он из простого степняка за год богатым человеком сделался. Сам князь ему благоволит. В той мастерской наемные работники день деньской трудятся, чтобы в тагмах сильные луки были. Да только непростая это работа. И дерево доброе нужно, и сухожилия, и рог… Хороший лук три золотых стоит, с коровой в одну цену. Так вот, седмицу назад болгарин ему небольшой лук подарил. И не взрослый, потому что не хватит сил у Добряты, чтобы его натянуть, но и не палка простая, как у остальных мальчишек. И после этого он совсем с полигона не вылезает, чувствуя, как хрустят до боли мышцы спины, что за последний год и вовсе как камень стали. Добрята из слабосильного трусливого мальчишки за это время сухим и поджарым крепышом стал. Потому что кормят сытно, и гоняют от зари до зари. А вот на кулаках он до сих пор плох. До того плох, что наставник морщится, и рукой машет. Но вот в остальном…

Добрята не видел, как за его спиной стоял сам князь, болгарин Удан, дядька Хотислав да воин Зван, один из десяти, кого князь белым плащом удостоил. Добрята только на мишень смотрел, да на колчан стрел, что в эту мишень отправить должен. И разговор тот он тоже не слышал.

— А ведь он хорош! — произнес Самослав, наблюдая, как жилистый и резкий, словно волчонок, мальчишка дырявит мишень со скоростью швейной машинки.

— Он обычный парень, мой хан, — ответил ему Удан. — Только упорный очень. Хочет лучшим стать. Ему лук покорился, словно он человек степи. Лук ведь живой. Он чувствует того, кто его любит.

— Язык знает? — спросил князь.

— Понимает хорошо, — кивнул Удан. — Когда говорит, понятно, что язык не родной. Да только в степи столько племен, что этого и не заметит никто. У каждого свой говор.

— Трусоват он, — поморщился Хотислав. — Когда дерется, глаза зажмуривает, словно девка.

— Значит, на рожон лишний раз не полезет, — задумчиво ответил ему князь. — Это тоже неплохо. Зван, забирай его к себе. Научишь ножом работать, лесному шагу и как часового скрадывать. Я тоже его учить буду, — и князь добавил что-то непонятное: — Очень, очень перспективный паренек.

* * *

Нотарий Стефан сидел в любимой харчевне, сжав голову. Он пил подогретое вино со специями, но не чувствовал его вкуса. После того злосчастного разговора с иудеями он навсегда потерял то, что составляло смысл его прежнего существования. Вся его жизнь вновь дала крутой поворот, как тогда, в тот день… Слухи шли по столице, словно круги по воде, и он уже не раз слышал про странных склавинов, за которых была обещана неслыханная награда. Только суммы колебались от пятидесяти солидов до ста пятидесяти. Видимо, это зависело от жадности говорившего, и от того, через какие руки он сам эту информацию получил.