Порыв рассказать о своих приключениях, который испытывал Иван некоторое время назад, прошел. Давала о себе знать и выпитая горилка, и накопившаяся усталость. Тем более, Пуховецкий узнавал от своих собеседников столько интересного, а им так не терпелось об этом рассказать, что разговорчивый обычно Иван превратился в слушателя. Вежливость, однако, требовала от обитателей куреня расспросить и бывалого казачину о его похождениях. Пуховецкий с ленцой и кратко, опуская большинство подробностей и вовсе не упоминая истории царского сына, рассказал о происшедшем с ним в последние дни, а казаки с выражением почтения и интереса его выслушали. Но стоило ему, еще не закончив, сделать долгую паузу, как они наперебой принялись говорить сами: каждый хотел поведать о своих подвигах, и с большей охотой о том, как буря последних лет разметала его родное гнездо. Неожиданно для Ивана, рассуждения казаков стали приобретать странное, немыслимое на старой Сечи направление: многие из них, прямо или шутливо, говорили о том, какие преимущество могло бы иметь для Малороссии подданство московскому царю. В прежние времена сидеть бы говорившим подобные вещи там же, где Ивану, возле пушки, но теперь такие речи стали обычными. В словах этих недавних казаков звучало, главным образом, удивление от того, как можно было так много раз бить поляков, но так мало при этом приблизиться к цели восстания, и ум их искал какого-то выхода. Достоинства союза с Москвой казались вполне очевидными: бесперебойное снабжение порохом, оружием и хлебом, многотысячные отряды стрельцов и солдат – все это казалось той каплей, которая и склонит весы военного счастья на сторону Гетманщины. В то же время самодуры-воеводы, крапивное семя подьячих и всепроникающее холопство именно сейчас не выглядели чрезмерно дорогой ценой за необходимую как воздух военную помощь. Хмельного Ивана сперва возмутила это восхваление добровольного рабства из уст людей, носящих звание запорожских казаков. Он произнес несколько запальчивых и обидных для Москвы фраз, которые тут же с восторгом и вовсе не обидевшись, повторили его собеседники. Но, глядя на них, нельзя было не прийти и к другой мысли. Чем же для рядового казака, вчерашнего хлопа, неограниченная тирания живущего в его же деревне старосты или арендатора была лучше абсолютной власти обитающего в далекой Москве царя? Говорят, на Москве великий князь поколачивает своих бояр (разве хлопу не отдушина?), а ведь в Республике король на коленях ползает перед ними, чтобы получить деньги на необходимейшие военные расходы. И не лучше ли хлопу быть под властью своего единоверца, какого-нибудь сына боярского о трех дворах, едва ли богаче самого хлопа, который боится больше Страшного Суда бегства своих немногочисленных мужиков, чем под властью засевшего в Кракове Вишневецкого или Калиновского, да и не его даже самого, а спесивого вора-управляющего? Конечно, подобные мысли только и могли прийти в голову сиромашне, мужикам в казачьем платье, но с учетом нынешнего облика славного запорожского войска не принимать во внимание всех этих соображений было нельзя. От политических рассуждений Пуховецкий, по складу своего ума, перешел к мыслям более приземленным, и начал нервно почесывать те места своего тела, где находились царские знаки. Да, в этот стог сена нужно было лишь бросить искру, и Иван, борясь с хмельной одурью, почти не слыша, что ему говорят, начал спешно обдумывать дальнейшие действия. Думалось Пуховецкому плохо, и больше всего хотелось просто приткнуться в уголке и вздремнуть. Он с досадой думал о том, как дорого порой обходится не вовремя выпитая стопка горилки, а тем более не вовремя выпитая бутылка. Но упускать возможность было нельзя.