Отряд далее двинулся вдоль Днепра, который был, может быть, и не везде так величествен, как у порога, но неизменно живописен. Вскоре Иван с тревогой заметил, что окружающие камыши становятся все выше, а свежий речной ветер постепенно сменяется порывами горячего и влажного, как будто из парной, воздуха. Похоже, предстояло путешествие через всем известные, но мало кем любимые днепровские плавни. Говорили, что обширный плавень окружает нынешнюю Сечь, и, вероятно, именно туда направлялся теперь отряд атамана Чорного. Плавни были настоящим буйством всяческой жизни: камыши здесь достигали невиданной высоты почти в два человеческих роста, деревья – в основном осокори и ивы – если им удавалось удержаться в здешнем влажном грунте, также достигали неправдоподобного размера и толщины, они были редкими островками рассеяны в море камыша. Подвижные обитатели плавней были сколь многочисленными, столь же крупными и сильными. Кабаны здесь водились размером с небольшую корову, и совершенно не боялись людей – скорее, людям приходилось опасаться этих мохнатых клыкастых чудовищ. Птицы, рыбы, олени, бобры и прочие животные также отличались огромными размерами и полным отсутствием пугливости. К сожалению, то же самое относилось и к насекомым. Оводы были здесь размером с шершня, и даже ударив со всей силы ладонью по такому чудищу не всегда можно было убить его. К счастью, они никогда не нападали на людей стаями более ста-ста пятидесяти мух. В плавнях, даже в прохладную погоду, неизменно висел маревом удушливый жар, пахнущий водорослями, рыбой и гниющей растительностью. Одним словом, хотя плавни и считались раем для охотников и рыбаков, Ивану почти стало дурно при мысли, что ему предстоит много часов подряд болтаться связанным в седле, задыхаясь и обливаясь потом, в полной беззащитности перед исполинскими слепнями и комарами. Увы, но именно так и случилось. Через пару-тройку часов этого путешествия (может, и через полчаса – Иван быстро потерял счет времени) Пуховецкий начал вполне искренне сожалеть о том, что так осторожно вел себя во время расстрела ногайского стойбища, да и то сказать – Игнат мог бы душить его и по-тщательнее. По телу Ивана текли струйки крови из прокушенных оводьями мест, они уже даже не чесались и не болели. Эти струйки смешивались с каплями пота и стекали на спину лошади, которой, с ее обильной шерстью, приходилось ничуть не лучше, чем Пуховецкому. Черепаха и другие ехавшие поблизости старались, как могли, отгонять от Ивана крылатую нечисть, но лишь до тех пор, пока сами не истекли потом и не были изъедены мухами до потери человеческого облика. Впрочем, матерые казаки гораздо лучше переносили все эти тяготы, чем "хлопцы". Пуховецкий уже начал задумываться об очередном бегстве, которое теперь уже наверняка не могло закончиться благополучно, но любой исход казался приятнее нынешней пытки. Он тупо уставился на стену камыша, из которой высовывалась то морда здоровенного зайца, смотревшего на Ивана бессмысленным и наглым взглядом, то раскормленный круп какого-то большого и мохнатого зверя, жадно чавкавшего и преспокойно размахивавшего хвостом перед самым носом Пуховецкого. Помог ему вытерпеть остаток пути все тот же Черепаха, который, подскакав в очередной раз к Ивану, слегка толкнул его плечом и пробормотал на ухо: "Держись, казачина, недолго осталось". Если бы Пуховецкий был способен в эту минуту на отвлеченные мысли, он бы крепко задумался о причинах странного доброжелательства к нему Черепахи, верного атаманского джуры. Но он лишь с благодарностью кивнул головой: эти бессмысленные, в сущности, успокаивающие слова приободрили его. Через четверть часа начался ощутимый подъем, камыш поредел и измельчал, и плавень остался позади.