Основная часть Сечи была отделена от предместья и базара невысоким валом, изрядно заросшим и запущенным. По верху его тянулся деревянный тын, также не впечатляющий не высотой, ни новизной постройки. Прямо в вале было грубо выкопано в земле что-то вроде бойниц, из которых выглядывали маленькие проржавевшие пушечки. Было ясно, что обитатели Сечи возлагали основную надежду вовсе не на эти укрепления, а на непроходимые для постороннего человека плавни, прикрывавшие ее с той стороны, где она не была окружена водами Днепра.

Внутренний кош был малолюден. Большая, круглая и тщательно выровненная площадь в его середине была и вовсе пуста, и только около окружавших ее куреней лениво покуривали трубки или о чем-то переговаривались с пару дюжин казаков. Дорогу отряду, прямо под ногами атаманского коня, и основательно его напугав, перебежал на четвереньках пьяный казачина, наряженный в самые драные отрепья. Пробормотав на бегу что-то похожее на "Вашу вельможность", он исчез в дверях самого ближайшего ко въезду во внутренний кош шинка. Хотя Чорный и не ожидал пышного приема, он был заметно раздосадован таким полным отсутствием радушия и непочтительностью. Брови его сдвинулись, и он раздраженно закурил короткую люльку, быстро перекладывая ее слева направо. Атаман внимательно смотрел по сторонам, словно в поисках тех, на ком можно было бы выместить свое недовольство. Но внезапно раздался оглушающий звук цимбал, скрипок и дудок, и из-за угла выплыл огромный воз, запряженный исполинскими, лоснящимися от жира волами, в гривы которых были вплетены разноцветные ленты, на рогах подвешены бубенчики, а на широченных лбах стояло по нескольку зажженных свечей. На самом возу сидел с десяток музыкантов, которые более или менее умело, но все без исключения с большим жаром, выводили на своих инструментах партии, которые складывались в мелодию зажигательного гопака. У ног музыкантов, по краям воза, сидели казаки, которые ничего не играли, но старательно подпевали, хлопали в ладоши, и являлись, очевидно, самыми большими здесь поклонниками Орфея. Эта колоритная повозка была окружена толпой из многих десятков, может быть, и пары сотен запорожцев, которые, в меру своего возраста и нрава, или просто шли рядом, или, сбросив кафтаны и папахи, плясали, что было сил. Лицо атамана просияло. Впереди толпы шли несколько богато и небрежно одетых старых лыцарей с прекрасными пистолетами и саблями, некоторых из которых Пуховецкий, кажется, даже успел увидеть в свое время на Сечи. Увидев их, Чорный резво соскочил с коня и кинулся в объятия своих старых товарищей. "Умеем встречать, бродяга, умеем, скурвый сын!" восклицал кто-то из них, другие тоже кричали что-то, чтобы выразить свою радость от встречи. Атаман отшучивался, хлопал друзей по плечам, а кому-то и давал основательных тумаков – те не оставались в долгу. Наконец, Чорному поднесли серебряный кубок с горилкой, который он, под громкие крики всех собравшихся, церемонно выпил и бросил оземь. Другие казаки, особенно из атаманской свиты, тоже смешались с толпой встречавших и начали обниматься с кем-то так же душевно, как и Чорный со своими товарищами. Пуховецкий же оставался чужим на этом празднике, на него никто не обращал внимания. Даже верный Черепаха куда-то исчез и не помогал более Ивану. Но напрасно тот думал, что все забыли про него – про пленника хорошо помнил атаман, который, не потеряв трезвости ума во всем радостном угаре встречи, распорядился приковать Пуховецкого к пушке, не давая, однако, указания бить его. Решение судьбы Ивана откладывалось, таким образом, на неопределенный срок. За неимением в то время на Сечи других преступников, а может и за нежеланием их строго наказывать, Пуховецкий оказался единственным узником пушки, и сидел около нее в полном одиночестве. Поскольку пушка находилась на почтительном расстоянии от площади коша, в одном из удаленных участков валов, Иван довольно долго сидел там один, не привлекая ни чьего внимания и поедая из большой деревянной тарелки салмату, но мог, в то же время, наблюдать с возвышения вала почти все, происходившее на площади и вокруг нее. Спускался прекрасный южный вечер, когда дневная жара спадала, но ночной холод еще не вступал в свои права. Из степи веяло ароматом десятков трав, которые приносил с собой легкий, теплый и освежающий ветер. Сами степи Пуховецкий мог видеть со своего возвышения на десятки верст вокруг. Он долго смотрел на садящийся в лужу тумана огромный, оранжево-красный шар солнца. Но гораздо любопытнее Ивану было, после стольких лет отсутствия, посмотреть на столь желанную когда-то, столь привычную после, и столь незнакомую теперь Запорожскую Сечь, и это была далеко не та Сечь, из которой он ушел когда-то в свой завершившийся во вдоре Ильяша поход. Самым большим отличием было почти полное отсутствие старых, матерых и заслуженных казаков, и непомерное количество сиромашни, вчерашних мужиков, которых в прежние времена и в чуры бы не каждый взял – то самое, что бросилось в глаза Ивану еще на ногайском стойбище. Среди них, и это было видно даже за много саженей, с вала, полностью верховодили соратники атамана Чорного, которые ни за что не смогли бы взять такой власти над испытанными товарищами. Это было заметно даже в нынешней разгульной кутерьме и в спускавшихся сумерках. И все же, вид гуляющей Сечи с ее огнями, веселой музыкой и песнями была притягателен, будил воспоминания, и у Ивана приятно и немного тоскливо сжималось сердце.