По прибытии в дом № 10 по Даунинг-стрит она прошла прямиком в Картографический зал. Теперь там вместо карт театров военных действий висели карты избирательных округов Великобритании. Во главе стола восседал отец; по бокам от него – остальные члены семьи Черчиллей. По мере оглашения и фиксирования на карте результатов выборов по округам, он лишь задумчиво кивал и никак их не комментировал. Много времени для ясного понимания того, что лейбористы идут к победе неотвратимо как «приливная волна», не потребовалось. Изыскивая внутренние резервы для того, чтобы смириться с реальностью своего сокрушительного поражения, Уинстон вдруг принялся отпускать шутку за шуткой, но желающих понимать его юмор на этот раз не нашлось. Вскоре подали ланч.

Беседа за столом не клеилась. Клементина, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку, сказала, обращаясь к мужу:

– Уинстон, может, оно и к лучшему – просто нам этого не видно.

Пристально посмотрев ей в глаза, Уинстон ответил:

– Слишком уж хорошо замаскировано это «лучшее» – вот его и не видно{783}.

Вечером, когда поражение было прочно зафиксировано на настенных картах, а прошение об отставке подано королю, премьер-министр собрал свою семью – Клементину, Сару, Мэри, Рэндольфа, Диану с мужем Дунканом Сэндисом и своего младшего брата Джека – и принялся вслух мечтать о возвращении в родовое имение Чартвелл с его пасторальной идиллией. Может даже, грезил он наяву, вся их семья сможет там более никогда не разлучаться. Каждому из детей с их семьями можно построить по собственному коттеджику ниже по склону холма от главного особняка, мечтал он. И назовут они своё поселение «колонией Чартвелл»{784}.

Так они и просидели весь вечер допоздна, и каждый мучительно искал, как и за счёт чего примириться с мыслью о том, что они разбиты наголову. Сара и Мэри к ужину надели модные вечерние платья, чтобы придать семейному сборищу хоть немного праздничности, но яркими нарядами мрачные чувства не осветлишь{785}. Лишь Клементина, как всегда, держалась с чопорным достоинством, а вот Диана была устрашающе бледна, а Мэри – откровенно сокрушена и подавлена. «После матери, – сказала Мэри, – Сара у нас самая стойкая». И действительно, Саре даже удалось почти не выдать родным подергивание верхней губы, пока она силой воли удерживала на лице характерное для неё выражение уверенности в лучшем будущем. Ну да и к чему теперь муссировать поражение, подумала она и подключилась к мечтаниям отца о буколическом фамильном рае{786}.

Хотя результаты выборов и были для отца разгромными, Сара ничуть не сожалела о том, что и как пережила за минувшие пять лет. Да, война явилась сокрушительной трагедией, но именно она странным образом подарила ей некоторую способность довольствоваться имеющимся, которой она была начисто лишена в детстве, особенно в такие моменты, как этот, когда она сидела рядом с родителями. «Реальным счастьем в эти последние годы, – написала она Клементине вскоре по возвращении из Ялты, – было то, что я всё ближе подбиралась к пониманию и тебя, и папы – любить-то я тебя всегда любила, но далеко не сразу познала тебя такой, какая ты есть, – и это внезапное открытие <…> было подобно тому, как вдруг набредаешь на золотую жилу!»{787} Для девочки, с раннего детства привыкшей чувствовать себя «одиноко» и настолько робевшей перед отцом, что подменяла разговоры с ним записками, это было бесценное и восхитительное открытие не только отца, но ещё и себя самой.