– Что? – спросил преемник Цезаря, не поворачивая головы.

– Рядом с ближайшим к нам горящим кораблем, у скалы, на две галеры левее. Одна только что перевернулась. У твоего друга получается неплохо, несмотря на то что кораблей у противника больше, – восхитился консул.

При напоминании об этом Октавиан скрипнул зубами. Флот Агриппы числом уступал врагу более чем вдвое, хотя «каблук» обогнули почти пятьдесят галер. Наследник Цезаря подозревал, что некоторые из них служили только для того, чтобы отвлечь на себя часть сил Секста Помпея. Конечно, большинство кораблей сражались с полными командами, но некоторые старались протаранить противника и носились на полной скорости. Октавиан увидел, как одна галера носом врезалась в борт другой и та начала тонуть. Но атакующая галера не смогла отцепиться от нее, и теперь обе команды сражались на палубах не только за победу, но и чтобы определить, кому достанется оставшийся на плаву корабль. Весла двигались в попытке отвести судно назад, и Октавиан понял, что атакующий корабль принадлежит к флоту Секста Помпея. Гребцы Агриппы при столкновении кораблей оставляли весла, хватали мечи и выскакивали на верхнюю палубу. Эта тактика таила в себе немалую опасность, потому что галера становилась уязвимой в случае атаки еще одного корабля противника, но столь резкое увеличение солдат имело решающее значение, в чем Октавиан раз за разом и убеждался.

Даже зная, что у кораблей Виспансия красные паруса, он не мог точно сказать, кто одерживает верх. Некоторые галеры Агриппы при легком ветре неуклюже покачивались, словно старые женщины, и Октавиан мог представить себе постоянный ужас, в котором пребывали команды, ожидая большой волны. Ее вполне хватило бы для того, чтобы отправить их на морское дно. Они, конечно, могли чувствовать себя в относительной безопасности, когда гребцы работали веслами, но галеры становились особенно неустойчивыми, если эти люди бросали весла и хватали мечи, чтобы вступить в бой. По крайней мере одно судно уже перевернулось и затонуло от легкого удара тарана.

– Ты можешь сказать, кто побеждает? – спросил Марк Антоний.

Голос его звучал нервно, и Октавиан взглянул на него, прежде чем покачать головой. Марка не отпускало напряжение, как, впрочем, и его: оба понимали, сколь высоки ставки, но при этом не могли повлиять на исход.

– Ничего нельзя сделать! – воскликнул новый Цезарь, а потом, понизив голос, добавил: – Стоя здесь, ничего не сделаешь.

Посмотрев на солнце, он обнаружил, что провел на утесах все утро. Полдень миновал, а битва продолжалась, и все больше кораблей горело, тонуло и переворачивалось, затрудняя маневрирование для остальных. Общее сражение распалось на отдельные поединки, проверку выдержки и воли к победе. Каждый капитан решал, схватиться ли ему еще с одним кораблем противника или постоять в сторонке, давая гребцам передохнуть. Октавиан вдруг осознал, что ничего прекрасного в этом нет. А ведь он почему-то ожидал красоты… Но в реальности этот морской бой напоминал схватку двух старых бойцов, окровавленных, с заплывшими от синяков глазами, но не падающих только потому, что они повисли друг на друге. На кону стояло его будущее, и он взмолился Юлию и Марсу, прося даровать Агриппе победу.