На последней фразе его руки скользнули вниз и начали щекотать молодую женщину, так что она завизжала и застонала. А Марк продолжал щекотать, не обращая внимания на ее протесты, и боролся с ней, пока из глаз у нее не покатились слезы.

– Ты чудовище! – хохотала Портия. – Ты же не слушаешь меня!

Он снова помотал головой:

– Я слушаю, ты знаешь. Какая-то часть меня хочет, чтобы я ходил свободным человеком, заработав и выстрадав эту свободу для Рима. Я этого хочу, но не могу допустить, чтобы мной правили цари – больше такому не бывать. Ни Марку Антонию, ни тем более Октавиану это не удастся. Я выйду с ними на бой в последний раз и, если мне улыбнутся боги, приеду с тобой в Рим, а все эти молодые люди будут таращиться на твою красоту. Этого мне вполне хватит.

Грусть стояла в глазах Портии, хотя, отвечая, она пыталась улыбаться.

– Я надеюсь на это, любовь моя. Я буду молить об этом богов.

Она положила голову ему на грудь, прижалась к мужу, и какое-то время они сидели молча, глядя на равнину, где легионы готовились к вечерней трапезе.

– Я так его любил, ты знаешь, – нарушил паузу Брут. – Он был моим лучшим другом.

– Знаю, – сонно ответила его супруга.

– Однажды я сражался против него, Портия. Здесь, в Греции. В Фарсале. Как бы я хотел, чтобы ты увидела его! Ему не было равных. – Марк медленно вздохнул. Перед глазами у него плыли яркие воспоминания. – Он разбил армию Гнея Помпея, а после завершения сражения нашел меня на поле боя. Обнял, как я обнимаю тебя, и простил мое предательство.

Его голос дрогнул: воспоминания вернули старые обиды и наполовину похороненную злость. С того самого момента Марк Брут стал человеком, прощенным за предательство благородным Цезарем. Такое ему уготовили место в легендах и поэмах Рима: предатель-слабак, обязанный жизнью хорошему человеку. Брут внутренне содрогнулся, и по рукам, которыми он обнимал жену, побежали мурашки. Он так и не признался Портии, что чувствовал в тот день в Греции, многие годы тому назад. Он рассказывал ей о другом: как боялся за Республику, когда Цезарь привез Клеопатру и своего сына в Рим. Рассказывал о своей уверенности в том, что они собираются положить начало династии, чтобы править миром. И это была правда, но не вся. Только часть правды. На самом деле Цезарь подписал себе приговор в тот день у Фарсала, когда сломал своего друга Брута, нанес ему незаживающую рану, простив его на глазах у всех.

Портия, похоже, задремала в его объятьях, и он приподнял ее, поцеловав в лоб.

– Пойдем, любовь моя. Позволь мне попробовать твою курицу, тушенную с травами.