Отчеркнув «письмо из Парижа» карандашом, Эспер Эсперович анонимно отправил экземпляр газеты в Шанхай и в своем расчете на бурную ответную реакцию Павлова не ошибся: получив газету, камергер тут же телеграфом запросил Ламздорфа «о назначении возможно безотлагательно официального расследования настоящего дела и возбуждении против авторов означенной статьи и редактора газеты уголовного судебного преследования»[1010]. Так Павлов, конечно, полагаясь на непредвзятое разбирательство и гласное восстановление истины, поддался на изощренную провокацию своего давнего недруга. В возбуждении уголовного преследования газеты министр ему отказал, зато служебному расследованию дал ход. Очень скоро, однако, дело приняло совсем не тот оборот, на который рассчитывал камергер. Тон последующей полемики вокруг него задал все тот же Ухтомский, который с газетных страниц с неподражаемой патетикой восклицал: «Не пора ли сдержать аппетиты роковых карьеристов, с презрительной усмешкой взирающих на мир… даже когда родина изнемогает от страданий, потому что угодливый начальству цинизм таких наших представителей за границей, как способствовавший гибели “Варяга” и “Корейца” А.И. Павлов, не встречает ни откуда должного отпора, потому что мы или не знаем, или спим?»[1011] Иначе говоря, виноватым Павлов был объявлен изначально, еще до какого-либо разбирательства по существу.

В ноябре 1905 г. 67-летний Лобко умер. Павлов, отставленный от должности в декабре того же года, следующей весной вернулся из Шанхая в Петербург и был зачислен в резерв МИД, ожидая назначения посланником в Лиссабон. Уже в столице он получил свою последнюю и самую высокую награду, орден Св. Станислава I степени – так была отмечена его деятельность в Шанхае. Между тем, переписка по его делу затягивалась, и только 2 ноября 1906 г. по «высочайшему повелению» была учреждена межведомственная следственная комиссия с генерал-лейтенантом П.А. Фроловым во главе. В течение следующих полутора лет комиссия собирала и анализировала документы, и хотя официально она именовалась секретной, ее материалы все чаще в препарированном виде просачивались в печать, и не только в российскую. Начиная с февраля 1907 г. о «деле Павлова» писали английская “Globe”, немецкие «Berliner Tageblatt» и «Local Anzeiger», «С.-Петербургские ведомости», «Современное слово» и другие газеты. Пик газетной шумихи о «l’affair Pavloff» пришелся на конец марта 1908 г., причем тон публикаций раз от разу становился все развязнее, а предположения все фантастичнее. Со шлейфом таких обвинений представлять свою страну за рубежом стало уже немыслимо. В итоге посланником в Лиссабон поехал камергер П.С. Боткин, а Павлов остался в Петербурге. Судите сами: «ДСС Павлов состоял нашим посланником в Корее, – сообщала кадетская “Речь”. – С началом военных действий он должен был покинуть свой пост. Павлов, однако, не обнаруживает охоты расставаться с Дальним Востоком. Сначала он пытается устроиться в качестве дипломатического агента при наместнике на Дальнем Востоке, но на это место устраивается Плансон. Павлову, казалось бы, уже окончательно нечего делать на Дальнем Востоке, но он не хочет в Россию, предчувствуя, что здесь “дело найдется”. И по неизвестным никому причинам он отправляется в Шанхай … Сокровенные планы Павлова вскоре оправдались: ему стали давать самые разнообразные поручения … и так как в хозяйственной области на Дальнем Востоке царит невообразимый хаос, то в общей суматохе свободный от всяких занятий “бывший посланник” привлекал попеременно взоры всех ведомств, которые и стали давать ему всевозможные поручения, иногда сопряженные с довольно значительными затратами … Поручения по различным закупкам и затратам он выполнял столь блестяще, что обратил внимание государственного контроля»[1012].