Неожиданно пронзительный не то вой, не то гудок буквально оглушил нас. Все в недоумении уставились на меня – оглушительный сигнал раздавался из моего рюкзака. Но даже я не сразу понял и вспомнил о небольшой коробочке якобы японского производства, которую при прощании в аэропорту вручил мне главный исполнитель всего случившегося с нами за последнее время с наказом, чтобы в случае критической ситуации я нажал небольшую красную кнопку. И тогда, мол, он придет ко мне на помощь. Все это путано, сбросив рюкзак и копаясь в нем, разыскивая непонятный прибор, я объяснял стоявшим неподалеку людям.

– Ты что, всерьез считаешь, что он поспешил бы к тебе на помощь? – засомневался Пугачев.

– Это у него сейчас критическая ситуация, не у тебя, – поддержал его Омельченко. – Выброси и забудь.

Прибор продолжал надрываться, даже уши заложило. Как выразился тогда его хозяин, действительно, мертвого разбудит. Наконец я добрался до него и, зажав в руке, вытащил из рюкзака. Тревожный вой стал еще громче.

– У нас это называется «Спасайся, кто может!» – объяснил Рыжий, отходя на всякий случай от меня подальше.

– Дай-ка мне, – подошел Птицын и, взяв прибор в руки, стал внимательно его разглядывать.

– Местная художественная самодеятельность, – почти сразу констатировал он. – К Японии не имеет ни малейшего отношения. А если еще вспомнить его непонятную дружбу с Воеводченко… Взрывник наш… То спасать тебя, кажется, никто совсем не собирался. Хотел быть уверен, что никто ему не помешает. Как говорится, на всякий случай.

Прибор внезапно смолк. Птицын, скорее инстинктивно, чем сознательно, отбросил его в сторону. К сожалению, не так далеко, как надо было бы. Несколько секунд стояла теперь уже оглушительная тишина, а потом раздался совсем небольшой, по сравнению с прежним, взрыв, меня что-то, вроде бы совсем не больно, ударило по голове, потом в спину, и я потерял сознание.

* * *

Не буду описывать все перипетии нашего спасения и того, как все мы выбрались наконец с этого таинственного места, где так удачно и так неудачно был расположен наш стационар. Удачно для всего чего угодно, кроме спокойных орнитологических наблюдений, к которым я так и не успел приступить. Не буду, потому что, честно говоря, ничего толком не помнил и не соображал до момента, когда меня понесли в прилетевший на выручку вертолет, из которого выскочил не дождавшийся окончательного приземления Дед – Юрий Борисович Стерхов – и, подбежав к носилкам, из всех сил сжал мою вялую руку и тихо сказал:

– Здравствуй, сын…

* * *

А в заключение несколько писем или, скорее, отрывков из них, которые я выучил буквально наизусть, пока лежал в областной больнице. Времени выучить, поразмышлять и обозначить для себя кое-какие очень важные решения у меня было более чем достаточно.