В обоих случаях авторы не сомневаются в том, что половая принадлежность является физиологической реальностью, определяющей поведение людей, в том числе на блошином рынке. Тенденции в изучении гендера в последние десятилетия и личные наблюдения за поведением посетителей блошиных рынков позволяют поставить такую уверенность под сомнение.

* * *

Приведенная в начале этой главы критика Сергеем Ушакиным «физиологизации» гендера может быть распространена и на утверждения Мюнца и Винтера. Их наблюдения позволительно охарактеризовать как «попытки „заземлить“ смысл идентичности в специфическом (возрастном, половом, классовом и т. п.) опыте»[494]. Чтобы освободить гендер как аналитическую категорию от оков полового диморфизма и эссенциализма, стоит обратить внимание на культурные механизмы, обеспечивающие конструирование пола как естественного и универсального аргумента в пользу неравенства мужчин и женщин.

На примере дискурса о мужественности Ушакин предлагает отнести к коммуникативным стратегиям, обеспечивающим восприятие гендерных стереотипов как естественных, природных феноменов, три взаимопроникающие конструкции: мужественность «плюралистичную», «относительную» и «показательную»[495]. В первом случае речь идет о практиках, действиях, местах, воспринимаемых как типично «мужские» (например, баня, охота, рыбалка). Во втором – о конструировании границ феномена и обозначении практик, действий, образов, как не относящихся к мужественности, а якобы противоположных ей, несовместимых с ней (например, трусость, изнеженность, слабость). В третьем – о цитировании доступных для комбинации общепринятых высказываний, о мобилизации и репрезентации символов мужественности (например, аксессуаров, одежды).

Предложение Ушакина вполне применимо к пониманию конструирования маскулинности и фемининности на блошином рынке. «Плюралистичные» женственность и мужественность проявляются в якобы типичных секторах торговли – например, домашняя утварь у женщин и милитария у мужчин. «Относительные» мужественность и женственность на блошином рынке обеспечиваются невозможностью помыслить мужчину, торгующего детской одеждой, и женщину, продающую сложную технику. Или уступчивость в мужском ведении торга и непреклонность – в женском стиле торговли. «Показательные» женственность и мужественность воплощаются в символических действиях и аксессуарах одежды (например, в более грубоватой и шумной манере мужской коммуникации или обилии значков и ковбойских шляп на торговцах, которых я не видела на женщинах). Впрочем, в Германии ясные символы мужественности и женственности размыты несравнимо больше, чем, например, в России. Там мужчины в отпуске по уходу за детьми, на прогулке с коляской или у пеленального столика в общественном туалете – обыденное явление. (Кстати, и столик этот находится не в женском туалете, а на «нейтральной» территории между женской и мужской уборными.)