Несмотря на принудительное изъятие ювелирных украшений у «эксплуататорских классов» в революционной России, советские граждане и в 1920-х годах в приватном быту могли иметь значительные ценности дореволюционного происхождения. Об этом косвенно свидетельствуют советские декреты 1920-х годов о порядке реквизиций и конфискаций, которые определяли неотчуждаемую норму владения драгоценностями на одно лицо. Эти нормы могут и сегодня показаться сказочным сюжетом а-ля «Сим-Сим, откройся!» большинству граждан Российской Федерации. Каждому гражданину Советской России было позволено иметь почти 80 граммов изделий из золота и платины, немногим более 20 граммов жемчуга, 1,2 килограмма серебра и не более 3 каратов бриллиантов и других драгоценных камней[557]. Другими словами, с основной частью своих ценностей многие граждане СССР были вынуждены расстаться позже, а именно в 1930-х годах.

Специалист по истории торгсина Елена Осокина отводит этой организации не главную, но все же одну из ведущих ролей в радикальной деформации предметной среды в СССР. Скупая по заниженным расценкам у населения ценные предметы, обращая их в лом и валюту, продавая за границу, торгсин заработал на голоде в первой половине 1930-х годов без малого 300 миллионов золотых рублей, которые превышали стоимость импортного оборудования десяти индустриальных гигантов: Горьковского автозавода, Сталинградского тракторного завода, автозавода имени Сталина, Днепростроя, «Господшипника», Челябинского тракторного, Харьковского тракторного, Магнитостроя, Кузнецкстроя и Уралмаша[558]. «Звездные годы торгсина, 1933-й и 1934-й, покрыли около трети импорта этих лет»[559].

Последствия деятельности торгсина для предметной среды обитания советских граждан, по мнению Осокиной, были необратимы: «Образцы прежнего богатства и достатка отныне можно было увидеть в музеях, в семьях же остались лишь единичные, разрозненные, уцелевшие реликвии»[560]. Не менее сокрушительными были последствия исчезновения вещей-реликвий для функционирования семейной памяти – вместе с памятными предметами из семей исчезали и связанные с ними истории[561].

Неудивительно, что не только в позднем СССР, но и в десятилетия после его распада на постсоветском пространстве столкнулись две тенденции. С одной стороны, повышенный интерес к собственному семейному прошлому, поиск корней и изобретение генеалогий. С другой – краткость семейной памяти, которая редко простирается дальше поколения бабушек и дедушек и рубежа XIX – ХХ столетий[562]. Не исключено, что краткость семейной памяти, помимо прочего, объясняется дефицитом семейных реликвий досоветского происхождения.