Тут она умолкла. Радко тоже молчал. Обоим странно и тревожно было касаться этой темы. Но Яра все же продолжила:

– Я тогда и впрямь поздно вернулась. Опустила засов на воротах и ходила по двору как потерянная. Я сразу поняла, что не меня ты ожидал в указанном месте. И даже догадалась, кого покликал. Вот и была сама не своя. А Озар и впрямь мог увидеть, как я хожу во тьме. Может, тогда ему и пришла в голову мысль избавиться от Тихона, который наверняка не все ему поведал, когда он мальца расспрашивал. Ох, не знаю, Радко, не знаю. Да только злодеем в нашем доме был именно Озар. Которому я так верила…

И тут Яра не сдержалась, заплакала.

Радко вдруг сказал:

– Знаешь, почему я сюда пришел? Я же тебя давно знаю. И не верилось мне, что ты своих убивать начнешь. Особенно Тишку. Ты с ним всегда такая ласковая была. Ну и что с того, что по ошибке паренек тебя ко мне вызвал? Из-за такого не убивают. Озар говорил, что ты, дескать, опасалась, что Тихон мог тебя той ночью опознать. Никого иного не мог, а тебя вдруг узнал бы. Но это я позже подумал. А когда тебя уводили…

– Знаю, ты меня ненавидел люто. Вы все меня ненавидели. Я это чувствовала, и горько мне было. Столько лет прожили вместе, а тут чужому сразу поверили… А еще мне было стыдно. Даже сказать ничего не могла в свое оправдание, как будто придавило меня чем-то, дышать было тяжело. Такая уж, видать, я уродилась – от общего внимания теряюсь. Особенно от злого внимания.

– А тут еще Загорка Голицу отравила, – произнес через время Радко. – Но ее-то Озар легко расколол. Глупая девка Загорка. Зачем на такое решилась, когда ведун в доме? А Добрыня наверняка только бóльшим уважением к Озару проникся. Но как же Вышебор? Озар мог и на него указать.

– Я не хочу говорить про Вышебора, – тихо молвила Яра. – Той ночью Озар меня от него спас. И думалось мне, что он лучше всех на белом свете! Спаситель мой негаданный. Разве могла я решить, что потом он меня же…

Она опустила голову, вздохнула. Но через миг все же выпрямилась и продолжила:

– Озар меня уличал в том, что я Мирину в тот вечер не покликала, когда все сошлись в переходе перед горницами. На этом его основное обвинение держалось. Но я тогда зла была на нашу купчиху. Думала, что она может за Вышебора вступиться, а меня тут же велит гнать! Я же и впрямь за тебя тем вечером заступилась, да еще намекнула, что она обязана тебе своим положением. Это хоть ты не отрицаешь?

– Нет, – тихо молвил Радко. – Она и правда пришла ко мне на сеновал, когда Ярилу гуляли. Дольма тогда на службу христианскую уходил, всенощную стоял. Троицей этот день называется у христиан, празднуют они его, вот брат и отсутствовал, отправившись во храм. А я остался ночевать на сеновале. Я люблю спать на скошенном сене – оно так ароматно пахнет в эту пору. И вдруг… Мирина явилась. И такая она была… Я и помыслить не мог, что так это может быть с ней. На следующую ночь я опять ждал Мирину, и она пришла. И потом снова… Как Дольма задержится или уедет, она ко мне бегала. А кухарка Голица тогда следила, чтобы нам никто не помешал, не проследил. Только ей Мирина и доверяла. А после Дольма все больше дома оставался и наши свидания прекратились. Причем Мирина даже не смотрела на меня, словно забыла в единый миг то, что случилось на травах скошенных. Я же тогда, казалось, сам себя потерял от тоски по ней… Хотя зачем я тебе это рассказываю?