А кулак, тот держался, долго еще держался. Построит кулак невод, заведет бударку и сосет рыбака, как паук. Знает рыбак, что его сосут, а стряхнуть паука тоже сил не было. Как стряхнешь? Рыбу-то голыми руками не возьмешь. Судно нужно, невод нужно, бочки, соль — все нужно. Бедному рыбаку это все поднять не под силу, а кулак Тит Титыч какой-нибудь тут как тут, да еще и с поклоном:

— Вот тебе, рыбачок, бабайка в руки, вот тебе лямка на шею — гребь да тягай… А улов пополам, по-божецки…

И впрягался рыбак, и греб, и тягал. А что сделаешь? Без снасти рыбак как без рук.

Вот, бывало, выйдет ватага душ в пятьдесят. Возьмут рыбы, допустим, сто пудов. Тит Титыч «по-божецки» свои пятьдесят сольет в байду — и в город, на продажу. А рыбак со своим паем посидит, посидит на тоне да бух весь пуд в котел.

Ну конечно, уха рыбацкая жирная получалась, да ведь одной-то ухой сыт не будешь. К ухе хлеб нужен. А Тит Титыч тут как тут, с поклоном:

— На-ка те, мужичок, хлебушка, бери, не скупись. Платить не спеши, опосля рассчитаемся…

К ночи холод ударит. А Тит Титыч опять:

— Выпил бы, мужичок, чарочку, за мое здоровьечко.

Ну, выпили, обогрелись. Затемно невод посыпали, до свету притонили. Намаялись — легко ли? Стали рыбу делить…

Тит Титыч стоит пальцы загибает:

— Это мне за невод, это за бударку, это по уговору, это по условию, это за хлеб, это за вино… Выходит, рыбак, с тебя еще причитается. Давай-ка не ленись, закидывай. День-то нынче короткий, смотри, не рассчитаешься…

Вот такая была у кулака арифметика.

В революцию, как поднялся народ, рыбак свою арифметику предложил в два действия: отнять и разделить.

И отняли и разделили. Невода, посуды — все забрали у кулаков. Ну, да опять ничего не получилось. Народ в то время был темный. Каждый к себе тянет. И досталось одному весло, другому багор, тому руль, тому уключина. Невода порезали на куски, арканы расплели. Каждый сам себе хозяин, а ловить все равно нечем.

Поглядел кулак на такое дело и давай потихоньку все добро скупать за гроши. А как скупил, так опять голову поднял.

— Без меня, мужички, все равно не справитесь. Давайте по-божецки. Я на вас не в обиде. Вот вам байда, вот вам невод…

Вот тогда — а было это в тридцатом году, весной, — вызвал нас секретарь окружкома партии.

— Вот что, — говорит, — ребята. Все вы рыбаки, все комсомольцы. Песни здорово поете — это я слышал. А работать вы можете?

— А чего же, — говорим, — можем и работать.

— И воевать не боитесь?