— Мало ли что случится в бою, — буркнул Алмаз Григорьевич. — Предпочитаю, чтобы голову ему отрезал Бермонт, а не я.

— А в порталы ты со мной за ручку будешь шагать? — хмыкнул Черныш. Тело холодило регенерирующее заклинание.

И он, и Старов знали, что рано или поздно он сможет снять ошейник. И обойти договор. Если захочет.

— Все-таки ты окончательно сошел с ума, — с сожалением сказал Алмаз перед традиционной вечерней партией в шахматы.

Черныш и не ждал, что заклятый друг откажется сыграть с ним — что такое какая-то попытка убрать Бермонта по сравнению с тем, что они значили друг для друга. Даже Ли Сой был чуть моложе — и только они с Алмазом помнили мир таким, каким он был почти два века назад. Когда из двух веков в сумме больше сотни лет работаешь вместе, враждуешь и дружишь, открываешь мир и разочаровываешься в нем, успеваешь побыть и альтруистом, и мизантропом, поспорить до драк и напиться до чертиков, иногда влюбляться в одних женщин и даже жениться по очереди на одной из них, невозможно не понимать друг друга.

— Ты прекрасно знаешь, что мой разум устойчив как никогда, — откликнулся Черныш, соединив пальцы рук и оглядывая шахматную доску. — Просто держишься за смешные принципы человеколюбия, хотя уж должен понимать, что люди того не стоят. Милосердие делает тебя слабым, Алмазушко.

— Нет, Данзан, — усмехнулся Алмаз, — оно делает меня сильным. Не позволяет погрязнуть в тьме безо всяких границ. Я приближался к ней, разочаровавшись в людях, но мои ученики заставили меня вновь полюбить людей. А на что опираешься ты?

— На цель, — немедленно ответил Черныш. — Сделать человека всемогущим и бессмертным.

— Но мы и так бессмертны, Данзан. Нам дано знать, что души уходят на перерождение.

— Я неохотно верю в то, что не могу доказать, — покачал головой Черныш. — Знаешь ли ты хоть один случай памяти о прошлой жизни, Алмаз? Можешь гарантировать, что это не божественная придумка для спасения человечества от осознания бессмысленности бытия и получения от нас молитв и жертв? Но даже если так… пусть мы перерождаемся. Я все же склоняюсь к тому, что это правда. Но — теряя весь опыт. Возрождаясь с другими умениями, в других телах. Я хочу убрать божественную рулетку из этого уравнения. Уничтожить петлю обесценивания прошлого опыта. Я хочу долго жить, Алмаз. На сколько еще хватит нашего резерва, ты не думал? Тебя не страшит, что наш путь конечен и вечно мы его продлевать не сможем?

— А если весь смысл в опыте душевном, а не умственном?

Черныш отмахнулся.

— Не уходи в дебри философии, не люблю болтовни на темы зрелости души. Это недоказуемо. Я мечтаю о бессмертии физическом.