Она качалась и качалась, пела и пела, а желание встать и бежать куда-то, туда, откуда пахнет кровью и болью, все усиливалось, и она пела все громче — пока не поняла, что дети обмякли у нее под руками, а в каюте наступила мертвая тишина.
Катерина открыла глаза. Ярко светили лампы, парили еще чашки на столе, в которые разливали чай, а все люди вокруг мирно спали.
И ребенок с коликами сопел на груди у матери, которая, обхватив его руками, лежала на койке, и женщина с мигренью дремала, привалившись к стене, и водитель, который был на грани сердечного приступа, спал на столе на сложенных руках, и с сердцем у него сейчас было все в порядке.
Катя неуверенно улыбнулась, аккуратно переложила девочек на койку и пошла к двери.
В коридоре было пусто и тихо, и в соседних каютах тоже. Неужели она всех усыпила?
Но раздались поспешные шаги, из одной каюты выглянула матушка Ксения, всмотрелась.
— Первый раз вижу темную, чья тьма не впитывает, а отдает, — покачала она настороженно головой. — А я-то думаю, что творится рядом? Так это ты здесь ворожила?
— Похоже, что я, — говорить было сложно, ноги не стояли на месте, и она сделала еще шаг вперед, другой.
Матушка Ксения заступила ей дорогу, встала, мягко вглядываясь в нее. Но глаза были цепкие.
— Ты куда, милая?
Катерина прислушалась к себе. Руки покалывало.
— Не знаю, — сказала она сипло. — Но точно знаю, что мне там надо быть.
Настоятельница еще пару секунд повсматривалась в нее, а затем вдруг кивнула — и Катя почувствовала, как с нее сняли неощутимые оковы.
— Иди, раз надо, — благословила матушка и шагнула назад. — Я пригляжу за всеми тут.
Катя поднялась наверх, прошла мимо командного центра — там так же сидели двое операторов, которые спешно что-то говорили в микрофоны. На экранах из-за стекла ничего было не разобрать, но она и не пыталась — неведомая сила толкала ее выше, и запах крови и боли становился все сильнее.