Сам он знавал пса — своего собственного, к слову, — почти что рожденного и уж точно с младенчества выросшего на эсминце, которого не только повышали и понижали в звании и должности, но и снова повышали его ранг, продвигали по службе, а пес все это отлично понимал и сознавал причины таких пертурбаций.

— Выходи, послушай, — наконец сказал мистер Рэндольф, запуская руку в ящик. — Это пойдет тебе на пользу.

Лил неуклюже выбралась оттуда и покачнулась от резкого крена судна — мистер Гэллап как раз пересекал неожиданно сильное течение. Он правил к берегу, чтобы показать спутникам остров адмирала Гэллапа, чьи владельцы освободили своих рабов-карибов[105] более сотни лет назад. И те, что вполне естественно, приняли фамилию бывших владельцев. Потому-то в этих краях и было столько Гэллапов — мягких, простодушных и довольно состоятельных людей с соответствующими манерами и инстинктивным знанием, которому не было равных, своих родных вод — от Панамы до Пернамбуко.

Капитан же неторопливо рассказывал историю о старом эсминце, приписанном к военно-морской базе в Китае, который вместе с тремя другими, такими же пожилыми, перегнали к восточному побережью Англии, когда флот призвал своих ветеранов на Первую мировую. О том, как пес по имени Малахия — или Майкл, Майк, а также Микки, — расцвел на борту старого «Мэйки-ду», в журнале которого значился юнгой^{1}, как научился взбираться по промасленным стальным трапам, цепляясь согнутыми передними лапами за ступеньки, и о том, как он порой служил хозяину меховой горжеткой, согревая его шею в холодные ночи на мостике. О том, что для естественных надобностей ему выделили особое место на палубе у спасательного плота, и о том, что он ни разу ничего не позволил себе за пределами этого места. О том, как он покорил сердце стюарда офицерской кают-компании Ферза, получив в его лице самого преданного защитника во всей маленькой флотилии, которая исполняла свой долг в Северном море, конвоируя и защищая торговые суда. А затем военные потери сделали свое дело, и капитан... превратился в адмирала.

— В первые лейтенанты мне подсунули одного добровольца — юнца девятнадцати лет — с ручищами толщиной в окорок и голосом, похожим на клепальный молоток, хоть звук «р» он не смог бы выговорить даже под угрозой расстрела. В первый раз я увидел его за столом в офицерской кают-компании: он сидел, не сняв фуражки, и почесывал бедро. И знаете, как он ко мне обратился? «Ну, ста'ина, что п'идумано для наших завт'ашних мучений?» Я сообщил и добавил кое-что от себя, но он не расстроился. Он был искренне благодарен за мои намеки на то, как делаются дела на «больших ко'аблях», как он их называл. Правда, водоизмещение у «Мэйки-ду» было около трехсот тонн, насколько я помню. До того он успел послужить на торпедных катерах береговой охраны, вылавливал тела у корнуольского побережья после атак тевтонов. Он поведал мне, что его шкипером был ветеран, именовавший морские валы «бо'оздами» и совершенно уверенный, что судну надлежит держаться аккурат между ними. Звали его Юстас Сирил Чидден, отец его был сахароваром...