Время от времени он мычал или задыхался своей слюной. Он не просыпался, а продолжал шумно всасывать воздух, как поросенок у сосков свиноматки. Казалось, он покинул себя и погрузился в блаженные воспоминания детства, убежал от настоящего и вернулся к материнской груди. Я не мог ему не позавидовать, глядя, как он посасывает, сопит и мирно дремлет.

Измотанный почти до предела, я задремывал на несколько минут и снова просыпался. Должно быть, уже седьмой час утра.

Обрывки поэм и мнемонических стихов проскальзывали через слои моего сознания. Затем появились мыльные пузыри, расписанные мерцающими визуальными воспоминаниями. Я попытался поймать какие-то из них, сфокусироваться на отдельном образе, поймать связную мысль. Мы слишком доверились механизмам. Мы перенапрягли их. Теперь мы вынуждены умилостивлять их и снова добиваться их милости. Враждебные машины могут убивать. Просто немыслимо, что может сделать машина, если она сделает свой выбор. Мне было достаточно лишь вспомнить свой древний Фиат на переезде со шлагбаумом в Вероне. «Miràcolo!»[53] — закричал водитель грузовика, который подбежал помочь мне, потому что двигатель моей машины продолжал работать на больших оборотах, хотя я выключил его и вытащил ключ зажигания. Они вырвали провод от аккумулятора, затем на всякий случай другой, но маленький двигатель легковушки продолжал бешено вращаться, несмотря ни на что. Краника для перекрытия бензина не было — его ставили только на самые первые модели. Калильное зажигание, узнал я позже. Слишком медленно ездил под горячим солнцем.

Лучше быть подвижным, чем рассматривать свой пупок — лучше впитывать все происходящее, регистрировать каждую деталь, пристально рассматривать каждый интересный объект. Хотя для этого вовсе не требуется двигаться. Например, я могу сосредоточиться на блестящем загубнике второго помощника. Или на мочке его левого уха — обрисованной должным образом и более выразительной, чем у Номера Первого. Я тщательно изучал его, рассек его голову на составные части, пристально рассмотрел его ресницы, брови, губы.

Неожиданно увеличенные фотографии начали шевелиться. Я изо всех сил уставился на редкие усы Младенчика, но танец картинок продолжался. Неожиданно меня снова посетили воспоминания о пухлом коммивояжере, который подвез меня в своем потрепанном Опеле. Он считал нужным повторять свою философию жизни каждые пятнадцать минут: «Любая женщина не откажет! Поверь мне — любая женщина. Происхождение не имеет значения. К ней только нужно правильно подойти, вот и все».