В этот день разбирательство так и не было назначено, чем и воспользовались греки. Они ходили по домам римской знати и жаловались на свою горькую судьбу, вызывая, по словам Ливия, к себе сострадание и ненависть к Марцеллу. Поэтому, когда дело сицилийских эллинов стало разбираться в сенате, консулам было предложено обменяться провинциями. И здесь был очень тонкий момент. Если Марцелл и Левин обменяются провинциями добровольно, то никаких последствий для Марка Клавдия это иметь не будет. Но если это произойдет по постановлению сената, «предрешающему суждению», то на повестку дня будет поставлен вопрос о том, почему это надо сделать. И вот здесь уже началось бы подробное разбирательство по поводу действий Марцелла во время войны на Сицилии и рассмотрение жалоб эллинов. Что в итоге могло сильно навредить консулу. Поэтому Марк Клавдий обратился к сенаторам, прося избавить его от «предрешающего суждения». Но вместо конкретного ответа «отцы отечества», по словам Ливия, «дали понять, чего желают» (Liv. XXVI, 29). Левин и Марцелл обменялись провинциями по доброй воле, после чего в сенат позвали делегатов от Сиракуз и выслушали их жалобы. Сначала греки рассказали о том, какой погром устроил Марцелл в их городе, а затем попросили сенаторов вернуть им хотя бы часть имущества. Население Сиракуз бедствует, у людей просто нет средств, чтобы выжить.

Свою защиту Марцелл построил очень грамотно. Сначала он заявил, что «защитой моим действиям право войны», а данный аргумент было сложно опровергнуть. Затем он указал рукой на эллинов и отметил, что «если бы не были они врагами, то разгромил ли я Сиракузы при жизни Гиерона или сейчас, это все равно. Но если они изменили римскому народу, если подняли руку на наших послов и грозили им тюрьмой и смертью, если заперли городские ворота и искали защиты от нас у карфагенского войска, то можно ли возмущаться, что с врагами и поступили по-вражески». Насчет послов никакой конкретной информации нет, но всё остальное Марк Клавдий подметил очень верно. А в конце речи полководец сказал очень простую вещь: «если бы я, отцы-сенаторы, хотел отрицать, что разграбил Сиракузы, то никогда не украсил бы Рим своей добычей. У кого-то я, победитель, что-то отнял, кому-то что-то дал – по праву войны, и, как я уверен, каждому по его заслугам. Утвердите вы сделанное мной, отцы-сенаторы, нет ли, это гораздо важнее для государства, чем для меня. Я свой долг выполнил, дело государства – не остудить пыл будущих военачальников отменой моих распоряжений» (Liv. XXVI, 31). После чего покинул заседание и ушел на Капитолий.