Удивительное дело, но самый большой эффект, даже больше чем на Арджуна, этот опыт оказал на настоящих фаюджи — второе и третье поколение солдат.

— Но ведь твои отец и дед здесь были, — сказал Арджун Харди. — Именно они помогали колонизовать эти места. Они наверняка видели кое-что из того, что видим мы. Они никогда об этом не говорили?

— Они не смотрели на это так, как мы, — ответил Харди. — Они были неграмотными, приятель. Не забывай, что мы — первое поколение образованных индийских военных.

— Но всё же у них ведь были глаза и уши, они наверняка разговаривали с местными?

Харди пожал плечами.

— Дело в том, приятель, что их это не интересовало, им было всё равно, единственным реальным местом для них была родная деревня.

— Как такое возможно?

В следующие недели Арджун часто об этом думал: похоже, на долю его поколения выпала расплата за эту замкнутость на себе.

***

Дину чувствовал, что с каждым днем, который он проводит на склонах горы, его фотографии меняются, словно глаза привыкают к незнакомым очертаниям, а тело приспосабливается к новому ритму времени. Его ранние фотографии чанди были угловатыми и плотно наполненными, включали широкие панорамы. Он представлял это место насыщенным визуальными драмами — джунгли, гора, руины, вертикальные линии стволов, наложенные на широкую горизонталь далекого моря — пытался вместить в фотографии все эти элементы.

Но чем больше времени он проводил на горе, тем меньшую значимость приобретал фон. Протяженный ландшафт одновременно и сжимал, и расширял поляну рядом с лесом, где стояли чанди: она становилась маленькой и интимной, но насыщалась чувством времени. Вскоре Дину смог научиться не видеть ни горы, ни лес, ни море. Он приближался к чанди всё ближе и ближе, исследуя текстуру латерита и узоры покрывавшего его поверхность мха, пытаясь найти способ запечатлеть на удивление чувственные формы грибов, которые выросли в стыках камней.

Ритм работы изменился таких образом, что он и сам не мог его полностью контролировать. Проходили часы, прежде чем он делал единственный снимок, он десятки раз расхаживал взад и вперед, экспериментируя со значением диафрагмы, для которой требовалась выдержка в несколько минут, иногда даже полчаса. Он словно использовал камеру, чтобы оживить микроскопические глаза греющихся на солнце у основания чанди ящериц.

Много раз за день по окружающему лесу прокатывалась неожиданная волна суматохи. С ближайших деревьев поднимались с криками стаи птиц и бумерангом пролетали по небу, садясь в том же самом месте, откуда только что взлетели.