Элисон смеялась над той невообразимой серьезностью, с которой Дину совершал эти интимные ласки, только чтобы отбежать обратно к камере. Когда заканчивалась пленка, она останавливала Дину, прежде чем он успевал начать новую.

— Нет. Хватит. Теперь иди сюда.

Она нетерпеливо тянула его за одежду — рубашка тщательно заправлена за пояс, под ней майка.

— Почему ты просто всё это не снимаешь, приходя сюда, как делаю я?

Он сердился.

— Я не могу, Элисон, это не по мне…

Она усаживала его на каменный цоколь и срывала с него рубашку. Оттолкнув его, Элисон заставляла его лечь на камень. Он закрывал глаза, подложив под голову ладони, а она становилась над ним на колени. Когда в голове прояснялось, Дину видел, как она улыбается, как львица над добычей, сверкая зубами. Ее черты были такими совершенными, как только можно себе представить — горизонтальные линии лба, бровей и губ, прекрасно сбалансированные с вертикалями прямых черных волос и тонкими нитями морщинок, обрамляющих рот.

Она читала в его глазах отражение этих мыслей и громко смеялась.

— Нет. Эту фотографию ты не увидишь нигде, кроме собственной головы.

А потом, быстро, но методично, он снова одевался, тщательно заправляя рубашку в брюки и застегивая ремень, наклонялся, чтобы завязать шнурки парусиновых туфель.

— Зачем тратить на это время? — дразнила Элисон. — Всё равно придется снимать.

Он отвечал серьезно и без улыбки.

— Так нужно, Элисон… Я должен быть одет, когда работаю.

Иногда ей становилось скучно столько времени сидеть. Часто она что-то бормотала под нос, пока он настраивал камеру, на малайском, тамильском и китайском, вспоминая мать и отца, вслух размышляя о Тимми.

— Дину — однажды вскричала Элисон в отчаянии. — Мне кажется, что ты больше обращаешь на меня внимания, когда смотришь через камеру, чем когда лежишь рядом.

— И что в этом плохого?

— Я не просто объект, на котором можно сфокусировать камеру. Иногда мне кажется, что тебя только это во мне интересует.

Он увидел, что Элисон расстроена, и бросил штатив, чтобы сесть рядом с ней.

— Так я вижу тебя лучше, чем любым другим способом, — сказал он. — Если бы я разговаривал с тобой часами, то и тогда не узнал бы лучше. Я не утверждаю, что это заменяет разговоры, просто это мой способ… мой способ понимания… Не думай, что для меня это легко… Я никогда не снимал портретов, они меня пугают… эта интимность… так долго находиться в чьем-то обществе… Я никогда не хотел снимать портреты… а еще меньше — обнаженную натуру. Это мой первый опыт, и мне нелегко.

— Я должна быть польщена?