Однажды, переходя через мост, Раджан спросил Арджуна, в какой стороне находится Индия. Арджун показал — на западе. Раджан долго стоял, всматриваясь в этом направлении, его примеру последовали многие.

— Ты когда-нибудь был в Индии? — спросил Арджун.

— Нет, сэр, — покачал головой Раджан.

— Какая она, как ты думаешь?

Раджан пожал плечами. Он не знал и в общем-то ему было всё равно. Достаточно было и того, что она существует.

Позже Арджун выяснил, что Раджан родился в Малайе, его знания об Индии проистекали лишь из историй, которые рассказывали родители. То же самое относилось ко всем работникам плантаций: они сражались за страну, которую никогда не видели, страну, которая отвергла их родителей и порвала все связи с ними. Это делало их пыл еще более удивительным. Почему? Что ими движет?

В их жизни было много такого, о чем Арджун не знал и не мог догадаться — как они говорили о "рабстве", например, всегда используя английское слово. Поначалу Арджун подумал, что они вольно используют этот термин, как метафору — в конце концов, фактически они не были рабами, Раджан знал это так же хорошо, как и Арджун. Но что тогда они имели в виду? Что для них значило — быть рабами? Когда Арджун задавал этот вопрос, Раджан всегда отвечал уклончиво. Он начинал говорить о той работе, которую они выполняли на плантации: все действия постоянно находились под присмотром, тщательно регламентировались — сколько унций удобрения и как именно класть в отверстия шириной ровно столько-то. Это превращает не в животное, сказал Раджан, нет, потому что даже животные могут действовать, не подчиняясь инстинктам. Это превращает в машину: у человека обирают разум и заменяют его часовым механизмом. Всё лучше, чем это.

А Индия — что для них Индия? Земля, за свободу которой они сражались, земля, которую они никогда не видели, но за которую готовы были умереть? Знают ли они о ее нищете, о голоде, от которого сбежали их родители и деды? Знают ли они об обычаях, которые запрещают им пить воду из одного источника вместе с высшими кастами? Для них всё это не было реальностью, они этого не испытали и не могли вообразить. Индия была сияющей горой за горизонтом, искупительной жертвой, метафорой свободы, как рабство было метафорой плантации. Арджун гадал, что они найдут, когда пересекут линию горизонта.

И задавая себе этот вопрос, Арджун начал видеть себя их глазами — профессионального военного, наемника, который никогда не сможет вылезти из болота своего прошлого и сопровождающего его цинизма и нигилизма. Он понимал, почему они думают о нем с презрением, даже как о враге — потому что, в конечном итоге, он и правда сражался не на их войне, не верил в то, во что верили они, не мечтал о том, о чем мечтали они.