Арджун поднял голову. Его глаза сверкнули.

— Видишь, Дину, ты не понимаешь. Даже теперь. Ты думаешь, я присоединился к ним. Это не так. Я вступил в Индийскую армию, которая сражается за Индию. Может, для японцев война и окончена, но не для нас.

— Но, Арджун… — голос Дину был по-прежнему нежным. — Ты же видишь, что вам не на что надеяться.

В ответ Арджун рассмеялся.

— А когда мы могли на что-нибудь надеяться? Мы восстали против империи, которая в нашей жизни определяла всё, придавала краски тому миру, который мы знали, и эти пятна с нас не смоешь. Мы не можем разрушить ее, не разрушив себя. Вот этим, думаю, я и занимаюсь.

Дину снова обнял Арджуна за плечи. Он видел, как его глаза наполняют слезы, но ничего не мог сказать, сказать просто было нечего.

Самая большая опасность, подумал он, в том, к чему пришел Арджун — что сопротивляясь той силе, что нас создала, мы позволяем ей получить контроль над всеми смыслами, это и есть ее победа, именно таким путем она наносит окончательное и самое ужасное поражение. Арджун теперь вызывал у него не жалость, а сострадание: каково это — так четко и полностью осознавать собственное поражение? В этом был своего рода триумф, мужество, ценность которого он не хотел принижать спорами.

— Мне пора, — сказал Дину.

— Да.

Они спустились по увитой лианами лестнице. Внизу они снова обнялись.

— Береги себя, Арджун… Береги себя.

— Со мной всё будет хорошо, — улыбнулся Арджун. — Однажды мы еще над этим посмеемся, — он помахал рукой и побрел по высокой траве.

Дину прислонился к лестнице таи и наблюдал, как Арджун уходит. Он оставался в таком положении еще долго после того, как солдаты ушли. Когда из темноты появился Рэймонд, Дину сказал:

— Давай здесь переночуем.

— Зачем?

— Мне что-то нездоровится.

Встреча с Арджуном глубоко потрясла Дину. Теперь он впервые начал понимать неотвратимость того решения, которое принял Арджун, он видел, что многие из его окружения, люди вроде Аун Сана, сделали тот же выбор. Он перестал полностью их осуждать. Как кто-то может судить человека, который заявляет, что действует от имени подчиненных, от имени страны? На каком основании зиждется справедливость таких заявлений или их ложность? Разве кто-то может судить о чьем-то патриотизме, кроме тех людей, от имени которых он действует, его соотечественников? Если народ Индии решил чтить Арджуна как героя, если Бирма считала Аун Сана спасителем, разве возможно человеку вроде него, Дину, объявить, что существует более значимая реальность, прихоть истории, которая докажет ложность этих убеждений? Он больше не был в этом уверен.