Как у Модильяни Жанна Этюбери, так у Зверева была Ксения (Оксана) Асеева, вдова сталинского лауреата Николая Асеева. Скончавшийся в 1963 году муж оставил ей большую квартиру в проезде Художественного театра и дачу в Переделкине. Дом Асеева располагался очень удобно — аккурат напротив бывшей гостиницы Шевалье, где имели мастерские многие художники, приятели Зверева, у которых он ночевал. Так он и курсировал: то туда, то обратно, к любимой вдове.

Роман Зверева с вдовой большого советского поэта, естественно, не мог развиваться по принятым канонам, тем более что престарелая Джульетта была лет на сорок старше поддающего Ромео, то есть годилась ему в бабушки. В общем, Зверев и здесь остался Зверевым. Ухаживал он красиво, заваливая старушку цветами и посылая ей письма по десять раз на дню. Он покупал пачку конвертов и начинал писать письма, отличавшиеся не только содержанием, но и формой. То это была пара слов, то стихотворные экспромты, сочиненные так же быстро, как и его акварели, например: «Снег выпал, и я выпил» или еще лучше: «Кот по саду — хлоп по заду». Интересно, что Зверев пытался очаровать Асееву именно стихами, рассчитывая, видимо, на ее редкое поэтическое чутье — ведь она столько лет прожила с поэтом! Написав полсотню-другую писем, он принимался за их отправление — недолго искал по окрестностям почтовые ящики, благо что в те времена они висели на каждом углу. Распихав по ящикам письма, он успокаивался и принимался за новые. Странно, что после смерти Асеевой в 1984 году у нее нашли лишь два мешка зверевских писем, их должно было быть значительно больше. А еще Зверев покупал Асеевой кефир (в бутылке с зеленой крышечкой), приносил, ставил его у дверей квартиры, нажимал на кнопку звонка и убегал. Романтика!

Сама Асеева была как бы чудом сохранившимся осколком футуризма 1920-х годов, знала очень многих больших художников своей эпохи, отличаясь высокой культурой. «Толя, любить вас я не могу, а быть рядом — могу», — говорила Звереву «старуха» — так он ее звал. Она много натерпелась от него, ведь он избивал ее в порыве бешеной ревности. «Она пришла ко мне с Толей, — вспоминает Немухин, — и сразу показалась мне очень милой, жизнерадостной и непосредственной. Помню, что был декабрь. На ней была рыжеватенькая дубленка, а под глазом — огромный синяк! Она начала мне тут же жаловаться, что он ее ударил, а он — на ее неверность. Оказалось, что он приревновал ее к врачу. Когда тот начал осматривать Оксану Михайловну во время ее болезни, Зверев рассерженно спросил его, показывая на прослушивающий аппарат: “Зачем тебе даны эти штуки резиновые, а руками лапать не смей!”». Зверев ревновал возлюбленную и к ее покойному супругу-лауреату, возмущаясь мемориальной доской, установленной на доме. В общем, хорошо, что Зверев и вовсе не прибил Асееву.