— Господин, — прохрипел Сагдулла-ловчий, — конокрад повернул на ханабадскую дорогу!

— А инглизы?

— Спят.

— Слава всевышнему! Ну, зятек… Ибрагим. Мы еще узнаем какой ты калым заплатишь.

— Безбородый цирюльник выбрил голову кошке, — пробормотал Бадма. Смысл его слов не дошел до Сеида Алимхана. Да и фраза Бадмы прозвучала странно, непонятно в тишине лунной ночи.

КУКЛА

КУКЛА

МИСТЕР ЭБЕНЕЗЕР ГИПП

МИСТЕР ЭБЕНЕЗЕР ГИПП

Без небесного провидения нельзя подшибить и воробья. Значит, провидение направляет и камень, и палку, и прочие предметы, предназначенные для воробья. Его камень без промаха сшибал воробьев. Очевидно, все его начинания находились под покровительством провидения, ибо они завершались благополучно. Словом, он действовал в духе честности и мудрости.

Пенджабский климат не доставляет европейцам ничего, кроме неприятных ощущений. Поэтому мистер Эбенезер Гипп просто старался не замечать его. Неизменно он сохранял респектабельный вид в своем темном твидовом сюртуке полувоенного покроя, в своих отутюженных, в серую полоску, брюках, в своем жестком котелке, который оказал бы честь самому элегантному завсегдатаю эпсомских скачек, но совсем не подходит для чиновника Индийского государственного департамента, вечно обстреливаемого всепроникающими стрелами тропического солнца.

Мистер Эбенезер Гипп считал дурным тоном водружать на свой лысоватый череп пробковый колониальный шлем. Мистер Эбенезер выполнял служебные обязанности и не мог появляться на пороге департамента в нелепом головном уборе. Он предпочел бы цилиндр дипломата, но боялся показаться чересчур претенциозным и торжественным.

Вот если бы высокая особа, которую мистер Эбенезер Гипп сейчас сопровождал, проживала в Пешавере не инкогнито, а открыто и официально, он не посмотрел бы ни на солнце, ни на проклятую духоту, и оделся бы подобающе такому чрезвычайному случаю.

Итак, мистер Эбенезер восседал — именно восседал, а не сидел — на переднем сидении лакированного ландо, выпрямившись и опершись на весьма солидную трость красного дерева с рукояткой слоновой кости и вперив взгляд в лицо… Моники. Да, перед ним в непринужденной позе сидела Моника, та самая «высокая особа», опекуном-наставником коей являлся он, Эбенезер Гипп, представительный чиновник его величества. Весь респектабельный лик принцессы Моники Алимхан — от изящнейших французских туфелек и до изящнейшей, но в то же время выдержанной в строгих формах шляпки на белокурой головке — соответствовал всем требованиям английской чопорности. Одно не нравилось мистеру Эбенезеру: озорная усмешка, нет-нет и оживлявшая это кукольно-розовое лицо, и странное ожесточение в кукольно-голубых глазах мисс принцессы.