Прежде всего Моника удивилась. Сэр баронет представлялся ей огромным, толстым вельможей в пышном восточном одеянии, увешанным орденами, регалиями, позолоченным оружием. А на самом деле в мрачно-торжественном кабинете ее представили пожилому, невзрачному, скромно одетому, впрочем, весьма респектабельно выглядевшему джентльмену, суховатому на вид, с желтоватой кожей, с белесыми бровями, с каменным подбородком и запрятанными глубоко холодными бесцветными глазами. От глаз этих девушка никуда не могла спрятаться. Они ее раздражали, и она держалась не так, как хотелось бы ей самой и ее наставнику.

Все шло хорошо, пока… пока она не издала неожиданно резкий возглас «йие!», совершенно не входивший в лексикон светской беседы — урок четырнадцатый: «Обмен любезностями молодой девицы с солидным, пожилым джентльменом».

Очень хорошо, что на возглас Моники никто будто и не обратил внимания.

Ни единая черточка на лице сэра Безиля Томпсона не шевельнулась. Вообще он почти не задавал вопросов. Вначале предложил Монике сесть и пытливо проверил, как она садилась, как вставала, как прошлась по комнате, как снова села, как сидела. Затем спросил ее о здоровье и внимательно выслушал ответ. Спросил о здоровье родителей. Щека его чуть дернулась, когда он почувствовал иронию в ее ответе. Моника, несмотря на сравнительно небольшой запас английских слов, сумела объяснить, что отца своего мало помнит.

— Прошло десять лет, с тех пор как я видела эмира, про которого говорят мне, что он мой отец… А я люблю и уважаю моего отца из селения Чуян-тепа. Он чернорукий угольщик.

Мистер Эбенезер крякнул и побагровел. Краткий, нечленораздельный возглас его прозвучал проклятием. Теперь он понял, почему девчонка так настойчиво выспрашивала у него английское слово «черкоол дивер» — углежог.

Сэр Томпсон бросил предостерегающий взгляд на Эбенезера. Девушка, доверчиво улыбнувшись, продолжала:

— Я потерялась. Моя мама уехала, и я воспитывалась в семье углежога по имени Аюб Тилла.

Тогда-то мистер Эбенезер понял: с наивностью, простотой покончено. Из кокона выпорхнула не пустенькая красивая бабочка, а… оса, умеющая жалить.

У мистера Эбенезера на щеках выступили бурые пятна. Сэр Томпсон невозмутимо продолжал беседу, стараясь овладеть положением. Он пристально и оценивающе разглядывал Монику и медленно говорил:

— Вы золушка — сандрилльона. Несчастные обстоятельства ввергли вас в дымную хижину… э… углежога. Нищета, лишения… Все позади. Вы теперь знатны, богаты.

— Войдешь в дом угольщика — выйдешь чумазым… Что вы со мной сделаете? — спросила Моника, и ее глаза потемнели.