Ехать пришлось далеко, и мисс Гвендолен успела привести немало доводов благоразумия. При всей своей приторной женственности Гвендолен обладала голосом, правда, нежным и мягким, но буквально подавляющим слушателя, лишавшим его воли и делавшим даже самого твердого каменного человека тряпкой. Что, же говорить о Монике — молоденькой девушке! В присутствии мисс, своей наставницы, она чувствовала себя воробышком в пасти кота-манула. И тем не менее, покорная, разбитая по всем пунктам, подавленная железной логикой, опустошенная и напуганная, она, спускаясь с подножки кареты перед посольством, проговорила:

— И все-таки я убегу!

Всерьез во французском посольстве к ней не отнеслись. В обращении к ней чувствовался оттенок чего-то фривольного. Вина лежала на мадемуазель Люси. Она успела побывать и у государственных деятелей, и у финансовых воротил, и у известных кокоток и придала приезду бухарской принцессы в Женеву несолидный, какой-то легкий характер.

Сравнительно молодой советник посольства, танцуя с Моникой, изощрялся в галантном остроумии, балансируя на острие приличий. А когда девушка попросила отвести ее к стульям, то услышала: «Всерьез играет в принцессу». А дальше последовало словечко, которое в присутствии молоденькой девушки звучит просто чудовищно.

Но едва Моника, ничего не видя от стыда, сделала несколько шагов по навощенному до блеска паркету, над ее ухом пророкотал бас:

— Моя принцесса, позвольте нам полюбоваться вами. — Обрадованная Моника узнала генерала Анри Гуро.

— О, — сказал генерал, — да мы знакомы… Здравствуйте, мадемуазель. Это вы?

Он рассыпался в комплиментах и принялся рассказывать своим собеседникам о маленькой принцессе из «Тысячи и одной ночи». Восторгался переменами, произошедшими в ней за последние полгода.

— Не знаю, что скажут политики, но поклонники красоты воскликнут — браво! — болтал генерал Гуро и все порывался отвести Монику к своей супруге. — Моя супруга упадет в обморок, едва увидит, какая вы стали блистательная.

Но девушку атаковали собеседник генерала, оказавшийся чуть ли не министром, и три господина во фраках, которые воспользовались тем, что и мисс Гвендолен и мистер Эбенезер оказались в плену у других участников приема. Возможно, — да и что невозможно в среде дипломатов, — Монику преднамеренно изолировали от ее воспитателей и покровителей.

Разговор получился серьезный и не во всем доступный для понимания молодой девушки. Значит, она жертва. Она просит у Запада заступничества. Она вопиет к мировому общественному мнению. Французы с энтузиазмом поддержат ее, ибо в нежном и стройном теле — тут все воззрились на обнаженные руки Моники и ее приоткрытую грудь — течет и французская кровь. А французы не забывают своих соотечественниц, тем более столь очаровательных.