Замечание Сахиба Джеляла насчет племени царей и врачей вызвало единодушное гудение. А эмир подкрепил слова Джеляла еще ироническим напоминанием:

— Одна рваная кошемка — десять дервишей помещается. Спят все… но двум визирям тесно во вселенной…

Сам мулла Ибадулла Муфти понял, что выходка его встречена неодобрительно и что не лишнее поклониться язычнику «большим поклоном». На всякий случай.

После «дивана» он оказался рядом с доктором Бадмой и изрек:

— Господин, вы из страны Тибет, где сеют слова лишь о мире. У нас, мусульман, в руке обнаженный меч. Нам, э, не подобает кейф за чаепитием, как некоторым.

Лучше бы мулла Ибадулла Муфти не лез со своими неуклюжими извинениями. По обыкновению негромко Бадма заметил:

— Чаепитие, вы сказали? Господину Муфти для прояснения мозгов не хватает не чая, нет, кое-чего покрепче.

Все ухмылялись. Все знали слабость потомка пророка. Всем надоели наивные, нагоняющие тоску проповеди в темном, пропитанном сыростью склепе. И против их воли в их сердцах нашли отклик слова, тихо произнесенные язычником Бадмой, мысли вслух:

— Чтобы явиться в сей мир человеком разума, приходилось ему в прошлые его жизни быть десять и четыре тысячи раз «чакравартин», то есть десять и четыре тысячи раз восседать в колеснице с золотыми колесами, катящимися по миру знаний.

Темны были слова Бадмы, чужды взглядам мусульман. И потому они казались страшными, жуткими. Понятно было одно, что мулла Ибадулла глуп и ничтожен.

По-видимому, доктору Бадме, колдуну и волшебнику, на этом следовало остановиться. Тогда он не озлобил бы окончательно муллу Ибадуллу Муфти и избавил бы себя и своих друзей от многих неприятностей. Но всегда ли мудрецы соблюдают меру мудрости? То, что он тут же добавил, равнодушно, очевидно, в разъяснение чуждого мусульманам буддийского понятия «чакраватин», прозвучало оскорблением:

— О жалость! Даже тому, кто воображает себя возничим на золотой колеснице знаний и мнит себя советчиком государя, приходится в прошлом своем существовании тысячекратно воплощаться в образ и существо и червяка, и крысы, и свиньи.

Стерпеть «свинью» мулла Ибадулла Муфти не смог. Воздев руки с посохом к расписному потолку, восклицая: «Йя, хакк! Йя, эсакк!» — он грузно выкатился из михманханы.

Но он все же остановился на пороге и, показав пальцем на Бадму, бросил:

— Глядите! У него голова змеи! Язык змеи! Глаза змеи!

ПОЛНОМОЧНЫЙ МИНИСТР

ПОЛНОМОЧНЫЙ МИНИСТР

Призвал его дьявол служить лжи, а он послушал его.

Новые неприятности ждали в тот день Алимхана. И в самом деле утренний паук оказался вредной приметой. Надо приказать убрать паутину.