И, возможно, потому молчал вождь вождей, пронизанный холодным трепетом перед заглядывавшей в комнату снежной громадой Тирадж Мира. Возможно, он понял впервые, как ничтожны его усилия, как бесплодны его неистовые, отчаянные попытки поднять, сплотить, склеить осколки разбитых вдребезги азиатских империй и двинуть их вооруженные силы на север.

Много, невероятно много затратил он сил, энергии. Он перевернул целые пласты человеческие, политические, природные. Истратил огромные средства. Играл на алчности, честолюбии, благородстве, жажде власти, на низменных инстинктах. Он покупал целые племена. Одних людей он уничтожал, других поднимал к вершинам власти. Поворачивал судьбы истории. Делал королей и королевства. Заставлял содрогаться сердца политиков и государей. Лил кровь, совершал жестокости. Толкал на зверства и сам совершал их без колебания. Производил опыты применения новейших средств войны против первобытных племен, чтобы запугать их, заставить идти туда, куда звали интересы его Британской империи. Он все делал для нее, для укрепления ее могущества. И он готовил новый ее взлет. Он поднимал гигантскую волну, чтобы обрушить ее на север. И сам он, Пир Карам-шах, стоял на гребне волны, на самой верхушке. Оттуда такой кругозор! И, что самое главное, здесь он чувствовал себя в апогее величия, сверхчеловеческой власти, могущества. По крайней мере ему так казалось.

Нет, уже не казалось.

Трудно падать с такой высоты. А он упал с гребня, соскользнул, слетел. И столкнул его… кто?

Маленький, ничтожный, сидит он, шлепает толстыми иронически сложенными губами, рассказывая сказочки, а бегающие его пытливые глазки шарят по горке мяса на глиняном блюде и выбирают мозговую косточку. И всем своим видом ничтожество Молиар показывает, что он и не подозревает, какой удар сейчас нанес он ему, Пир Карам-шаху. А ведь он разрушил здание, которое возводилось по кирпичику, по камешку, терпеливо, кропотливо, вопреки всем препонам. Здание грандиозное, блестящее. Здание Центрально-Азиатской империи, которая должна была противостоять всей России, извечному сопернику Британии в Азии.

Пошлепал Молиар губами, помолол языком, причмокнул и… здание рассыпалось в песок. И еще припутал Белую Змею.

И осталась размочалившаяся шерстяная скатерть, уставленная деревянными грубыми мисками, закопченный таджикский камин, кожаные потертые калоши царя Мастуджа у потрескавшегося порога. А за ним гигантская сверкающая громада снега и льда Тирадж Мира в черном проеме открытых дверей.

— Оправдание жизни и власти! — громко проговорил Пир Карам-шах. И его неуверенный смешок, на который тревожно подняли глаза его верные гурки и царь Мастуджа, и эти слова прозвучали в большой с низкими прокопченными потолками приемной зале мастуджского дворца как приговор… Приговор грандиозным замыслам. Пир Карам-шах тоже поднял глаза. Он еще не понял, что смеется сам. Он смотрел на длинную тощую фигуру Гулама Шо, окаменевшего посреди комнаты, на его живописную физиономию, на его карикатурно кривой нос, неправильно присаженный между пунцово-красными толстыми щеками, на взъерошенную кошмяную бородку, на весь его комический облик.